logo Книжные новинки и не только

«Сочини что-нибудь» Чак Паланик читать онлайн - страница 1

Knizhnik.org Чак Паланик Сочини что-нибудь читать онлайн - страница 1

Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Чак Паланик

Сочини что-нибудь

Скажи «лук»

[© Chuck Palahnuik «Knock-Knock», 2015]

Старик мой в жизни все оборачивал шуткой. Что сказать? Любил человек народ посмешить. Я, правда, и половины его шуток не понимал, но смеялся. Зайдет, бывало, папаша в субботу к парикмахеру, сядет в самый конец очереди — а может, еще кого и пропустит — и давай юморить. Народ животики надрывал. Про стрижку вообще не думал.

Говорит:

— Если это баян, сразу скажите…

Верный себе, зашел он в кабинет к онкологу и спрашивает:

— Доктор, я после химиотерапии на скрипке смогу играть?

— Опухоль дала метастазы, — отвечает онколог. — Вам полгода осталось…

Старик — ни дать ни взять Граучо Маркс [Один из братьев Маркс, мастеров комедии абсурда. Долгое время выступал в одном и том же образе, деталями которого были: сигара, нарисованные брови, усы и очки.] — ломит бровку, стряхивает пепел с воображаемой сигары и говорит:

— Полгода? Хочу услышать другое мнение.

— Значит, так, — говорит онколог, — у вас рак, и шутки ваши — дурацкие.

Проходит папа курс химиотерапии, потом внутри ему радиацией выжигают все на хрен. Он мне: я, мол, теперь будто лезвиями писаю. По субботам все так же заходит в парикмахерскую и дурака валяет, хотя на фига ему стрижка? Он теперь лыс, как колено. К тому же тощий, как скелет. Представляете? Лысый скелет таскает за собой баллон с кислородом, вроде этакой гири на ноге. Входит он, значит, такой, с баллоном на тележке и с трубками в носу, и говорит:

— Мне только макушечку подровнять.

Народ хохочет.

Поймите правильно: папка мой — не дядюшка Милти [Американский актер и комик, выступал на радио и телевидении (с 1914-го по 2000 гг.) Наст. имя — Милтон Берл.], не Эдгар Берген [Американский актер и радиоведущий. Наиболее известен как артист-чревовещатель, выступавший с куклой по имени Чарли Маккарти.]. Он, как скелет на День Всех Святых, лысый; ему жить осталось полтора месяца, и всем пофигу, что он говорит. Людям жаль его, вот и ржут, как ослы.

Впрочем, стойте, я не прав, не справедлив к папке. Он намного смешнее, просто мне слов не хватает. Чувство юмора — талант, который по наследству не передается. Когда я был еще мелким, папиным Чарли Маккарти, он, бывало, подходил ко мне и такой:

— Скажи «лук».

Я:

— Лук.

Он:

— По лбу стук! — и щелкает меня по лбу.

Я, дурак, не понимал прикола. В семь лет еще учился в первом классе, Швейцарию от Швейка отличить не мог, но так хотел, чтобы папка любил меня; даже смеяться научился. Что папка ни скажет — смеюсь. Старухой он, наверное, называл нашу мать — та сбежала, бросила нас. О ней он только и говорил, мол, красотка, которая шуток не понимает. В общем, ДУРНАЯ пара.

Еще папка спрашивал:

— Знаешь, что возбуждается палочкой Коха?

Отвечать нужно было: «Туберкулез и жена Коха», но мне-то было всего семь, и я не знал, что за туберкузел и что за палочка такая у Коха. Хочешь зарезать шутку — попроси объяснить ее. И вот, когда старик говорит: «Чем отличается педагог от педофила?» — я благоразумно не спрашиваю, кто такой педофил. Только жду, чтобы заржать, когда папка скажет: «Педофил любит детишек по-настоящему!»

Когда он спрашивает:

— Маленькое, белое, кровь сосет. Что это?

Говорю:

— Что?

— Тампон! — заливаясь смехом, отвечает папка.

Думаю: хрен с тобой — и сам начинаю ржать.

Вот так растешь пень пнем и не знаешь, когда тебе хороший анекдот рассказали. Да, я не знаю, что такое танцпон. В школе меня даже в столбик делить не научили, таблицу размножения не показали… Папка не виноват.

Старик говорит, что старуха терпеть не могла эту шутку, так, может, мне передалось ее отсутствие юмора? Зато любовь… В смысле, старика-то любить надо. Вот ты родился и куда денешься? Выбора нет. Понятное дело, никому не понравится, когда твой старик дышит через шланг из баллона и умирать отправляется на больничную койку, где его накачивают морфием по самое не могу, и он даже не может попробовать красного желе на ужин.

Если это баян — сразу скажите, но у моего старика рак простраты, который даже на рак не похож. Прошло лет двадцать — если не тридцать, пока мы не узнали, что папка болен, и вот я уже пытаюсь вспомнить все, чему он меня учил. Если спрыснуть штык лопаты аэрозолем «WD-40», копать будет легче. Спускать курок надо плавно — не дергать, чтобы руку не выворачивало. Папка объяснял, как выводить пятна от крови, и рассказывал анекдоты. Много анекдотов.

Да, папка мой — не Робин Уильямс, но я как-то смотрел кино с Робином Уильямсом, где он одевается клоуном: красный нос, радужный парик, здоровенные башмаки и гвоздика-брызгалка в петлице. Он там играет напористого врача, который так веселит больных раком детишек, что те поправляются. Серьезно! Лысые малолетние скелетики — еще страшней моего папки — ПОПРАВЛЯЮТСЯ. Фильм основан на реальных событиях.

Это я к чему. Все знают: смех — лучшее лекарство. Я, пока торчал в приемном покое, даже «Ридерз дайджест» начал читать. Все слышали про мужика, у которого в голове была опухоль размером с грейпфрут. Он уже крякнуть готовился; и врачи, и священники, все эксперты говорили: ты не жилец. А он возьми и заставь себя марафоном смотреть «Три балбеса» [Культовый американский сериал, выходивший на телевидении в 1930-1950-х годах.]. У него рак четвертой стадии, а он себя ржать заставляет — над Эбботом, Костелло, Лорелом, Харди и братьями Маркс. В конце концов исцелился. Все дело в эндорфинах и пресыщенной кислородом крови.

Я подумал: что мне терять? Надо только вспомнить любимые папкины шутки и заставить его хохотать, чтобы он сам собой к исцелению пришел. Хуже точно не будет.

Входит, значит, взрослый долботряс к отцу в палату, подвигает стул к койке и, глядя в бледное лицо умирающего, начинает:

— Заходит, короче, блондинка в бар на районе, куда раньше ни разу не заглядывала. Титьки у нее ВО-ОТ такие, жопа — маленькая, упругая. Просит бутылку «Мишлоба», а бармен — раз такой — и клофелину ей подсыпал. Блондинка пьет, вырубается, и мужики ее кладут мордой на бильярдный стол. Задирают юбку и трахают. Потом, когда время выходит, трясут ее. Она просыпается, ей говорят: вали давай, бар закрывается. И так несколько раз. Заходит телка в бар: титьки, жопа — все при ней, — и просит «Мишлоб». Бармен снова подсыпает снотворного, ее кладут на стол и имеют все подряд… Но вот как-то раз она приходит и просит «Будвайзер».

Я лично в первом классе вообще не понимал этого дебильного анекдота, зато папке моему концовка уж больно нравилась. Короче…

— …бармен такой улыбается — само обаяние — и спрашивает: «В чем дело? «Мишлоб» разонравился?» Блондинка наклоняется к нему и шепчет: «Только между нами: у меня от него пизда болит».

Когда мне папка только рассказал эту шутку, я еще понятия не имел, что такое «пизда», что за «клофелин» и что значит «иметь». Знал я только, что старику это нравится. Ну раз смеется. Зашли мы с ним как-то в парикмахерскую, и он заставил меня рассказать этот анекдот мужикам. Я и рассказал… Парикмахеры и все стариканы, сидевшие там и читавшие детективы в журналах, заржали так, что слюна с табаком из носов брызнула.

И вот, взрослый сын рассказывает эту бородатую шутку старому умирающему отцу. Они вдвоем в больничной палате, на часах — далеко за полночь… И знаете что? Старик-то не смеется. Тогда сын вспоминает еще одну любимую папкину шутку. Муж с женой занимаются сексом. Муж: «Дорогая, кончаю!» — жена: «Только не в меня, только не в меня!» Муж такой: «А в кого тогда?!»

В семь лет я реально умел подать эту шутку, но сегодня старик над ней не смеется. Я ведь, когда смеялся над его шутками — пусть и неискренне, — говорил таким образом «люблю тебя, папа!». Сегодня хочу того же — для себя, от него. Да что ему стоит? Хотя бы разочек хихикнуть? Нет ведь, молчит. Даже не стонет. Хуже того: жмурится, сильно жмурится, а когда глаза открывает, по щекам слезы текут. Старик мой хватает ртом воздух, будто дышать ему нечем, плачет — подушка вся мокрая. Сын — теперь уже не ребенок, но все еще помнящий папкины шутки — достает из кармана штанов гвоздику-брызгалку и дает струю в лицо старому плаксе.

Сынок рассказывает шутку про двух мужиков в разных концах мира. Один идет по канату над пропастью, другому старуха член сосет. У обоих одна и та же мысль в голове. Какая? Не смотреть вниз!

Прежде эта шутка гарантированно вызывала искренний смех до слез, рев и гогот. Но старик молчит, умирает себе. Плачет и плачет, даже не пробует рассмеяться. Нет бы скидку мне сделать… Как его спасать, если он сам жить не хочет? Тогда я спрашиваю:

— Сколько нужно негров, чтобы похоронить человека?

Спрашиваю:

— Ни окон, ни дверей, а внутри сидит еврей — что это?

Папке ни капли не лучше. Думаю: может, рак добрался до ушей? Или он, накачанный морфием, не слышит меня? Ну, я — чисто проверить — наклоняюсь к самому уху старого плаксы и спрашиваю:

— Две бабы у забора, одна приклеена, другая пришита. Что с ними делать?

Тут же громко — даже чересчур громко, наверное, для больницы — отвечаю: