Джулия Тиммон

Здравствуй, будущее!

Пролог

Выступая в тот вечер на знакомой до последней досточки за три года сцене, двадцатичетырехлетняя Александра Вейн ощущала себя средоточием отчаяния и боли, странницей, по ошибке забредшей в земную повседневность. Со дня смерти Нельсона прошло всего два с половиной месяца.

На постановку «Ее трагедии», одноактного балетного спектакля о судьбе молодой женщины, потерявшей любимого, у Арнолда Мейдина ушло шесть недель. И отнюдь не случайно на исполнение главной роли талантливый и мудрый хореограф настоятельно приглашал Александру. Она в конце концов приняла предложение, потому что инстинктивно желала спастись. А ее единственным спасением был балет.

Премьера. Зал полон. На освещенную ярким светом сцену выпархивает хрупкая Александра. И всем своим существом отдается музыке, а острое ощущение личной трагедии придает каждому прыжку, каждому взмаху руки неподражаемую выразительность и глубину. Она танцевала самозабвенно, почти исступленно, а зритель упивался гармонией звуков и движений гибкого женского тела.

Выступление завершил продолжительный гром аплодисментов, немыслимое количество цветов… и разговор присутствовавшего в зале Джона Фостера, хореографа Королевского балета Великобритании, выступающего на сцене «Ковент-Гардена», с Арнолдом Мейдином, а после — и с самой Александрой.

— Ваши пластика, техничность и виртуозность сразили меня наповал, мисс Вейн, — сказал он, дождавшись, когда Александра выйдет из гримерной.

— Миссис Вейн, — поправила его она, сдержанно улыбаясь.

— Прошу прощения! — Изящным движением Фостер прижал к груди ладонь.

— За лестные слова большое спасибо, — произнесла Александра, слегка краснея. — Мне кажется, я их недостойна.

— Не скромничайте, станцевали вы просто гениально! — воскликнул Фостер, внимательно рассматривая балерину сквозь круглые стекла очков. — На мой взгляд, ваше место на одной из сцен Лондона. — Он достал визитку из внутреннего кармана элегантного пиджака и протянул Александре. — Приглашаю вас посетить мой театр. И очень надеюсь, что в один прекрасный день вы войдете в состав моей труппы.

Взяв карточку и снова пробормотав слова благодарности, Александра устремилась к выходу — быстрыми легкими пружинистыми шагами.

Ноябрьский вечер встретил ее тьмой, противным моросящим дождем и порывами ветра. Но вот уже на протяжении двух с половиной месяцев такие мелочи, как плохая погода, казались ей совершенно незаслуживающими внимания.

Она шла по узкой аллее, устланной ковром осенних листьев, и чувствовала, что рядом, как обычно, шагает самый близкий, самый дорогой человек. Ее правую руку согревало тепло его невидимой ладони, в ушах звучал любимый голос.

Такая у нас с тобой судьба, милый, думала она, мысленно обращаясь к мужу. Я больше никогда тебя не увижу, но ощущать твое присутствие буду, наверное, до конца моих дней. Вот как сейчас.

1

Александра вошла в купе, опустилась на мягкое сиденье и выглянула в окно. Ее никто не провожал. Она сама запретила родителям, брату и друзьям ехать с ней на вокзал: не любила долгих, рвущих душу проводов.

Темноволосый мужчина с «Саут-Уэльс уикли ньюс» в руках, удобно расположившийся напротив, оторвал глаза от газеты, обвел попутчицу заинтересованным взглядом и кашлянул, делая попытку привлечь ее внимание к своей персоне.

Александра с юных лет знала, что наделена необыкновенной способностью нравиться. Нет, к разряду писаных красавиц она не относилась: прямую линию носа искривляла горбинка, а рот был большеват. Что делало эту женщину исключительной и неизменно притягивало к ней мужчин, так это ее величественная статность, королевская осанка, чарующая плавность малейшего движения руки, поворота головы. А еще задумчиво-серьезное выражение дымчато-серых глаз.

Однажды о глазах десятилетней Александры написал в сочинении на свободную тему самый смелый из ее одноклассников Джонатан Байворд. «Когда эта девчонка на тебя смотрит, возникает такое чувство, будто ты столкнулся с настоящей магией».

Танцевать Александра начала с тех самых пор, как только научилась стоять на ножках. Ей не было и года, когда, поднявшись в кроватке и держась ручками за борт, она стала ритмично приседать и выпрямляться в такт музыке. Ее отца подобные выступления приводили в неописуемый восторг. Он хлопал в ладоши, тем самым подзадоривая дочь, и неизменно восклицал:

— Быть нашей Алекс плясуньей!

Года через три с половиной все ее близкие поняли, что девочка по-настоящему талантлива. Она ни минуты не сидела на месте — ходила по квартире на цыпочках, изящно взмахивала руками и на удивление пластично двигалась под музыку.

Именно отец отвел пятилетнюю Александру в частную хореографическую школу.

И вот перед ней раскрылись двери в новый мир — мир, в котором, идя рука об руку, правят адский труд и неземная красота.

Адриана Грейс, ее первая учительница классического танца, была преподавателем от Бога. Терпеливо, целенаправленно и умело ваяла она из своих маленьких одаренных питомиц искусных танцовщиц. У нее был дар чуть ли не с первого занятия определить в каждой из учениц индивидуальные особенности. С учетом этих особенностей она и работала с ними, поэтому, совершенствуясь технически, девочки сохраняли свою самобытность.

Заниматься приходилось много и упорно, но, именно стоя у балетного станка, Александра наиболее полно ощущала прелесть и многообразие жизни. Здесь, в просторном классе с зеркальными стенами, она научилась владеть своим телом. А также чувствами. Нередко, в те минуты, когда ужасно хотелось отдохнуть, ей приходилось стискивать зубы и работать, работать, работать. Сдаваться лени и слабости было не в ее характере.

Единственное, перед чем она не смогла устоять, так это перед вспыхнувшей в сердце любовью.

Это случилось в самый, казалось бы, неподходящий момент. Арнолд Мейдин как раз принял ее в свою труппу для участия в постановке «Через три весны».

Нельсон Вейн, известный в кардиффских музыкальных кругах саксофонист, присутствовал на одной из репетиций. Главную мужскую роль в «Трех веснах» исполнял его приятель, Майкл Доулти.

Любовь Александры и Нельсона родилась в первый день их знакомства, а может, в первое мгновение — это заметили многие из присутствовавших на той репетиции. Когда их взгляды встретились, а руки соприкоснулись, оба поняли: продолжать жить друг без друга бессмысленно и глупо.

На протяжении года влюбленных повсюду видели вместе. Нельсон приходил на всех выступления Александры, Александра — на концерты Нельсона. Он делал все возможное, чтобы освободиться к моменту окончания репетиции балетной труппы Мейдина и встретить свою подругу. Она в свою очередь мужественно боролась с усталостью и постоянно приезжала в ночные клубы, в которых вместе со своим джаз-бандом играл Нельсон.

Через год они поженились. Свадьба была скромной, но весьма необычной: прямо из церкви молодые вместе с приглашенными друзьями и родственниками поехали в одно живописное местечко на побережье и устроили пир под открытым небом.

Наряд для Алекс шила ее подруга, профессиональная портниха.

Стереотипы и условности Александра не терпела с детства, поэтому решила, что пышные юбки, кринолины, фата и бусинки не для нее. И в день бракосочетания предстала перед женихом в узком атласном платье с небольшим разрезом сбоку, с открытыми плечами и спиной. В ее волосах красовались всего лишь три изящных цветка из жемчужин, на руках — длинные перчатки.

— Я знал, что на тебе будет что-нибудь смелое и экстравагантное, — не раз говорил ей впоследствии Нельсон, смакуя воспоминания о дне свадьбы. — Но не мог вообразить, что увижу тебя настолько изысканной, утонченной и нежной. Ты — моя вечная мечта, загадка, которую приходится разгадывать снова и снова…

Через месяц они завели щенка, очаровательного белого пуделя. Кличку Чарли выбрала для песика Александра, Нельсону она тоже понравилась. Воспитанием питомца занимались оба, вместе и баловали его.

Беда не заставила себя ждать — обрушилась на счастливых молодоженов ровно через три месяца.

Однажды ночью, вернувшись домой после выступления в «Джаз-баре», Нельсон почувствовал резкую боль в животе. На следующий день он обратился к врачу и очень скоро узнал страшный диагноз: рак желудка в третьей стадии.

Поначалу рассказывать о своем горе Александре он не хотел — надеялся, что сможет справиться с болезнью в одиночку. Но та диктовала свои правила — быстро прогрессировала, требуя к себе все большего и большего внимания.

Алекс восприняла устрашающее известие спокойно и мужественно.

— Мы победим этот проклятый недуг, любимый, можешь не сомневаться, — заверила она мужа, не моргнув и глазом. Разрыдалась, лишь когда, приободренный и успокоившийся, он отправился на репетицию.

Впереди их ждали почти два года неистовой надежды, отчаяния, воззваний к Богу, два года скитаний по больницам и санаториям, поездок к целителям и экстрасенсам. Два года любви — горько-сладкой, безудержной, негасимой.

Каждый день они брали от жизни все, что могли, сознавая, что совместного завтра у них может и не быть. Ходили на художественные выставки, дискотеки, в рестораны, наслаждались обществом друг друга, не упуская ни малейшей возможности. И при этом упорно и с невиданным рвением боролись за свое счастье, ни на секунду не теряя надежды на исцеление.

Самым непостижимым для Алекс во всей этой истории было отношение к Нельсону его родителей. Как выяснилось позднее, повышенная предрасположенность к этому заболеванию передавалась в их семье по линии матери Тины. Будучи восемнадцатилетней девушкой, она перенесла операцию по удалению опухоли. От рака много лет назад умерли ее дед, отец, тетка.

Нельсону об этом ничего не было известно.

Он узнал чудовищную тайну, хранимую матерью, лишь тогда, когда над его жизнью нависла серьезнейшая опасность. Для этого ему пришлось устроить допрос с пристрастием всем родственникам, перевернуть в родительском доме все ящики со старыми документами, перечитать пожелтевшие от времени письма.

В ходе пренеприятнейшего выяснения отношений Тина театрально расплакалась и заявила, что умышленно не рассказывала Нельсону о наследственности.

— Одна отличная знахарка из Бетис-и-Коида посоветовала мне навсегда забыть о болезни, вот я и выбросила из головы все, что с ней связано! — истошно выкрикнула она, с вызовом глядя на сына. — Тебе следует сделать то же самое!

Странности свекрови настораживали Александру с самого начала их знакомства. Неискренняя, глуповатая и самовлюбленная, недоучившаяся в институте Тина преподавала детям рисование в крохотной студии в восточной части Кардиффа. А мнила о себе непомерно много.

Она с легкостью осыпала комплиментами и ласковыми словечками даже тех, кого люто ненавидела, и была полна предрассудков: поклонялась непонятным богам, навязывала окружающим веру в какие-то дикие приметы и знамения.

Ее муж, отец Нельсона, возможно, и представлял собой когда-то человека, достойного уважения, но теперь прочно был у жены под каблуком и отличался замкнутостью и неразговорчивостью.

После грандиозного скандала с Тиной Нельсон и Алекс возвращались домой поздно. Шли пешком и чувствовали себя прескверно — обманутыми и никому не нужными.

— А ведь если бы я знал, что склонен к этой мерзости, давно предпринял бы все меры по ее предупреждению, — пробормотал Нельсон подавленно. — На первой, а часто и на второй стадии заболевание излечивается в девяносто девяти случаях из ста. Так сказал доктор Ред.

— Он уверен, что и ты скоро пойдешь на поправку, — ответила Александра, вложив в слова всю уверенность, на какую только была способна. Ей врач Нельсона уже признался в том, что ее муж практически безнадежен.

Нельсон остановился посередине широкой аллеи и привлек к себе жену. Августовский вечер тут же обволок их теплой сумеречной синевой.

Одно из окон в доме через дорогу было настежь распахнуто. Из него во тьму лились яркий желтый свет и жизнеутверждающий хор звонких детских голосов.

Нельсон крепче прижал к себе Алекс и уткнулся носом в ее густые ароматные волосы.

— Я мечтал, что когда-нибудь ты подаришь мне дочку или сына, — прошептал он прерывисто и сдавленно. — А теперь понимаю: этому никогда не сбыться.

Холодные щупальца страха обвили сердце Александры, больно сдавливая его. До настоящего момента она еще надеялась на чудо, а сейчас вдруг ясно осознала, что все напрасно.

У нее перед глазами поплыли черно-красные круги, ноги начали подкашиваться, как у тяжелораненого. Но она взяла себя в руки, собралась с духом, подняла голову и, прогнав страх, улыбнулась.

— Сначала ты должен выздороветь, любимый. О детях поговорим чуть позже.

Через месяц Нельсона не стало…

С того черного дня прошло вот уже два с половиной года. А Александре все еще казалось, что какая-то часть ее души мертва, что к нормальной жизни ей больше никогда не вернуться. Разумеется, боль утраты в ее сердце ощущалась уже не так остро, а общение с друзьями и близкими и конечно же работа отвлекали от мрачных мыслей.

Она обладала сильным характером и не позволяла себе раскисать: не утопала в своем горе, не подавала виду, что по сей день сильно страдает.

Отношения с мужчинами с тех пор не представляли для нее ни малейшего интереса. Во многих из них она видела просто друзей, в некоторых — коллег или наставников. Сближаться не желала ни с кем. Во-первых, потому что не питала ни к одному из своих поклонников и десятой части тех чувств, что испытывала к Нельсону, а обманывать — себя или их — не намеревалась. Во-вторых, потому что в ее сердце не ослабевала любовь, разожженная мужем.

Я люблю человека, которого давно нет на свете, размышляла она иногда. Наверное, это неправильно, неестественно, может, даже ненормально… Но уничтожить в себе эту странную любовь я не могу. И не хочу…

Сегодня она уезжала в Лондон. Поездка эта не сулила ничего приятного: ей предстояло позаботиться об одинокой сестре матери, у которой тоже обнаружили рак. Рак легких.

Услышав от мамы отвратительное известие, Александра оцепенела. Голова ее мгновенно стала тяжелой, будто налилась свинцом, в висках застучало, отдаваясь болью во всем теле: опять этот чертов недуг!

Когда первая волна ужаса схлынула, она заставила себя успокоиться и расспросила маму о подробностях случившегося.

Болезнь тети Вилмы обнаружили своевременно, на первой стадии. За лечение уже взялся какой-то известный лондонский врач, научный сотрудник Института онкологических исследований.

— Кому-то из нас следует срочно отправиться в Лондон, — заключила мама, всхлипывая. — Ведь мы самые близкие родственники бедняжки Вилмы. Сейчас ей, как никогда, требуется помощь и поддержка. Наверняка она напугана, растерянна, подавленна.

Александра обняла стоящую у кухонного окна мать за плечи и прижалась щекой к ее щеке, влажной от слез. Некоторое время обе молчали.

Мысли Алекс работали быстро и четко. В свои двадцать шесть она зачастую чувствовала себя взрослее и сильнее экспансивной пятидесятилетней Лилианы, своей матери. Так было и сейчас.

Тетя Вилма преподавала историю в Университете Линкольна. Молодые годы она потратила на занятия наукой, семьей так и не обзавелась. Студенты ценили и уважали ее за чуткость и человечность, за умение искусно и ненавязчиво увлечь казалось бы совершенно неинтересными вещами.

Многие из выпускников продолжали общаться с ней: поздравляли с праздниками, приходили в гости, иногда даже обращались за советом или помощью. Но сейчас она нуждалась в ком-то более близком, чем студенты, в человеке родном и любящем, в том, с кем можно поделиться самым сокровенным.

Александра быстро прикинула, кто из четверых членов их семьи в состоянии оказать тете Вилме должную поддержку. Ее отец был слишком занят работой, мама, натура импульсивная и чувствительная, имела склонность сгущать краски и воспринимать ситуацию неадекватно, а братишка Раймонд еще учился в школе, в этом году должен был ее окончить.

— В Лондон поеду я, мам, — спокойно и твердо сказала Алекс, все еще прижимаясь щекой к щеке матери.

Та встрепенулась.

— Что ты, девочка! Ты и так настрадалась из-за этой проклятой болезни! Нет-нет! К Вилме поеду я!

Александра медленно отстранилась, окинула задумчивым взглядом кухню — знакомую с детства белую мебель, красную скатерть на столе, связанные ее руками и подаренные когда-то маме прихватки на стене у плиты, — повернулась к матери и серьезно, почти строго посмотрела в ее встревоженные глаза.

— Вот именно, мамочка. И я теперь многое знаю об этой болезни. Поэтому смогу спокойно поговорить с врачом тети Вилмы и спросить, в чем она нуждается, как лучше с ней себя вести.

Спор продолжался минут пятнадцать. Уверенной победительницей из него вышла, конечно, Александра.

С Мейдином она встретилась на следующий день. Услышав, что ей необходимо уехать, тот очень расстроился.

— Ты лучшая балерина в моей труппе, Алекс. Расставаться с тобой на неопределенное время для меня настоящая трагедия. Но… — он удрученно развел руками, — удерживать тебя я, естественно, не стану.

— Мне тоже будет не хватать вас, — ответила Александра, неожиданно для себя расчувствовавшись. — Очень будет не хватать. Ведь вы и ваша труппа — моя вторая семья. — Ее глаза наполнились слезами.

В этот же день часов в двенадцать она отправила электронное письмо Фостеру, визитка которого все еще хранилась в ящике письменного стола в ее комнате. Написала, что приезжает в Лондон, что пробудет там по меньшей мере месяца два.

Получить ответ она не надеялась, как-никак с момента ее мимолетного знакомства с известным хореографом из «Ковент-Гардена» прошло больше двух лет. Но ответ пришел, причем незамедлительно.

...

Дорогая миссис Вейн, — говорилось в нем, — получив от вас весточку, я искренне обрадовался. Надеюсь на скорую встречу.

С уважением,

Джон Фостер.

На сборы у Алекс ушло два дня.

Перед отъездом она сходила в церковь, съездила на могилу к Нельсону, прогулялась по городу — по тем улочкам, по которым они любили бродить вместе, простилась с друзьями, устроив для них прощальный вечер в уютном кафе, где они нередко собирались.

Ее многие любили — за честность и порядочность, за готовность прийти на помощь в любой ситуации, за преданность, за доброту. Подруги-балерины никогда не пытались строить ей козней и единодушно признавали, что она гораздо талантливее и упорнее их. Мужчины ею восхищались — как человеком, как женщиной, как танцовщицей.

Новость о ее отъезде огорчила всех. На вечеринке в кафе накануне расставания ей наговорили множество комплиментов и теплых слов, умоляли не задерживаться и регулярно давать о себе знать.

Рядом за столиком сидел ее партнер Реджиналд Шератон, давно и безнадежно в нее влюбленный.

— Пожалуйста, береги себя, — шепнул он ей на ухо, улучив момент. — Если понадобится какая-нибудь помощь, звони мне в любое время дня и ночи, ладно?

Алекс улыбнулась, кивая.

Реджиналд был отличным танцором, замечательным парнем и добродушным человеком. Она любила его как хорошего давнего друга, как великолепного партнера по танцу, видела в нем родственную душу, но ответить на его чувства не могла.