logo Книжные новинки и не только

«Саламандра (Айседора Дункан)» Елена Арсеньева читать онлайн - страница 5

Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Подруга Айседоры, англичанка Мэри Дести, писала потом в книге воспоминаний:

«Когда поезд, увозивший Айседору и Сергея в Москву, тронулся от платформы, они стояли с бледными лицами, как две маленькие потерянные души…»

Мэри Дести очень любила свою подругу и очень жалела ее. Она не могла без слез читать интервью Айседоры для «Нувель ревю» и «Нью-Йорк геральд»:

«Я увезла Есенина из России, где условия жизни пока еще трудные… — Ну наконец-то она признала это, бедняжка Айседора. Признала, в ужасе зажмурилась и тут же начала сочинять для себя новую сказку: — Я хотела сохранить его для мира. Теперь он возвращается в Россию, чтобы спасти свой разум, так как без России жить не может… (А также без срочного курса лечения в психиатрической клинике, где его пытались избавить от алкогольной зависимости, добавим мы). Я знаю, что очень много сердец будут молиться, чтобы этот великий поэт был спасен для того, чтобы и дальше творить Красоту».

Да?


В огород бы тебя на чучело,
Пугать ворон…

Может быть, ей следовало написать — «чтобы и дальше разрушать Красоту?». А впрочем, Айседора свято верила, что у большого дерева — большая тень, а значит, ее возлюбленному простительно все.


Ну вот, наконец-то они вернулись в Россию! Есенин до дрожи, до слез умилялся видом коров, бродящих тут и там по дорогам и полям (автомобиль мчался по колдобинам, и свежие коровьи лепешки брызгали навозом на шарф Айседоры, которая только слабо смеялась), и рассуждал со свойственным ему глубокомыслием:

— А вот если бы не было коров? Россия — и без коров! Ну нет! Без коровы нет деревни. А без деревни нельзя себе представить Россию.

Видимо, скандаля в Америке, Есенин не успел заметить, что даже в этой, так сказать, индустриальной державе пьют коровье молоко. Похоже, его разум и впрямь пора было спасать…

А между тем надо было спасать и здоровье Айседоры.

Ирма Дункан при встрече ужаснулась ее виду: измучена до предела! И немедленно стала убеждать Шнейдера увезти их обоих в Кисловодск.

Есенин в это время пил по-черному (в клинику он не поехал), пил, не зная что и с кем. Он то и дело пропадал из дому. Незадолго до отъезда снова исчез, и Шнейдер шастал по каким-то притонам, пытаясь найти его, привезти к Айседоре, которая почти помешалась от горя, видя новое крушение своих надежд. Повезло дворнику Филиппу Сергеевичу: невесть где отыскав, он приволок на Пречистенку грязного, помятого поэта.

— Я тебя очень люблю, Изадора… очень люблю! — с хрипотцой прошептал Есенин, припадая к ней.

Наверное, это было милосердно — успокоить ее напоследок, перед тем как нанести смертельный удар. Этакая словесная мизерикордия… Потому что у него, конечно, все уже было давно решено.

Айседора, немного ожившая, уехала в Кисловодск, уверенная, что Есенин прибудет туда спустя три дня со Шнейдером. Так они договорились.

Прошло три дня. Есенин в день отъезда прибежал к Шнейдеру вне себя от возбуждения:

— Ехать не могу! Остаюсь в Москве! Такие большие дела! Меня вызывают в Кремль, дают денег на издание журнала!

Он суматошно метался между чемоданами:

— Такие большие дела! Изадоре я напишу. Объясню. А как только налажу все, приеду туда, к вам.

Проводить Шнейдера он заявился с огромной компанией, которая пропила чуть не все его вещи, вплоть до ремней, которыми были обвязаны чемоданы. Айседоре было отправлено письмо, что они встретятся в Крыму. После этого она перечеркнула все планы своих поездок по Кавказу, махнула рукой на гастроли в Новороссийске и Краснодаре и ринулась в этот Crimée, где шел дождь, стоял холод, но который теперь казался ей землей обетованной. В Ялте ее встретили две телеграммы.


Первая: «Писем, телеграмм Есенину больше не шлите. Он со мной. К вам не вернется никогда. Галина Бениславская».


Вторая: «Я люблю другую, женат и счастлив. Есенин».


Позднее Шнейдер узнал, что черновик этой второй телеграммы выглядел так:


«Я говорил еще в Париже, что в России уйду, ты меня озлобила, люблю тебя, но жить с тобой не буду, сейчас я женат и счастлив, тебе желаю того же, Есенин».


Он показал черновик женщине, которая в ту минуту лежала с ним в постели и которая послала первую телеграмму Айседоре. Она сказала, что если кончать сразу, то лучше не упоминать о любви. Тогда Есенин переписал телеграмму. Он решил, что этой женщине стало просто жаль поверженную соперницу. На самом-то деле даже теперь, обладая Есениным, Галина Бениславская не могла перенести слов о любви, сказанных в адрес другой — той, которую Бениславская ненавидела с каким-то разрушительным, неистовым пылом. Они не были женаты, потому что Есенин оставался женат на Айседоре. Но Галине было плевать и на это, и на все на свете. Она завладела предметом своей давней страсти с той же алчностью, с какой сова когтит пойманного мышонка.

Правда, она им подавилась, этим мышонком… Но хоть на время она все же добилась своего!

Прикончила Айседору.


Галина Бениславская давно, еще с девятнадцатого года, была знакома с Есениным. Она служила какой-то функционеркой, да еще в совпартшколе училась, была занята сверх меры, эта провинциалочка, желавшая непременно выбиться во власть. И все же она находила время являться на сборища поэтов в каких-нибудь кафе, в том же пресловутом «Стойле Пегаса».

Выглядело ее появление очень своеобразно.

Вот пример.

Есенин самозабвенно читал стихи — он очень любил это делать и читал, конечно, превосходно. Вокруг и перед эстрадой толпился народ. Было много девушек, обожавших его. Они сжимали в руках его книги, ненавидели публику, прерывавшую чтение, и утешали Есенина, как могли. Иногда он исчезал то с одной, то с другой в темной московской ночи. Их было целое общество, этих мимолетных утешительниц, соперничавших за право переспать с обожаемым поэтом и ненавидевших друг друга.

И вот во время чтения в дверь до отказа заполненного кафе въезжал велосипед, нагло раздвигая чьи-то спины. «Ночные мотыльки» Есенина сдавленно шипели проклятия, но не осмеливались браниться громко. Никто не решался толкнуть сидевшую на велосипеде девушку в простенькой юбчонке, поношенных туфлях и выцветшей матроске с комсомольским значком на воротнике. Тюбетейка подчеркивала иссиня-черный цвет ее тугих, длинных кос. В чертах ее, в сросшихся бровях, в великолепных карих глазах с длинными ресницами было что-то не то армянское, не то еврейское. Сильные руки, поросшие густыми волосками, крепко сжимали руль. Она производила одновременно притягательное и отталкивающее впечатление, словно не до конца прирученный зверь.

Девушка доезжала до эстрады и принималась в упор смотреть на Есенина своими карими, с золотыми искорками глазами, словно гипнотизируя его. Изредка она окидывала презрительным взглядом пеструю толпу зрителей. Крепко держала руль велосипеда и ждала. Когда Есенин заканчивал читать, девушка уводила его, словно песика, поджавшего хвост.

— Кто это? — спрашивали видевшие явление впервые.

— Бениславская, партийка, — отвечали сдержанно друзья Есенина. И добавляли осторожно… очень осторожно, потому что этой особы многие боялись: — Для Сережи она много значит.

— Это хорошо! Она красивая и энергичная! — сказала однажды наивная Елизавета Стырская, еще не знавшая, что «партийка» Галя сначала была приставлена к Сергею по особому поручению, чтобы следить за ним, а потом влюбилась в него самозабвенно, властно, ревниво. Про такую любовь одесситы говорят: «Влюблена, как кошка». Эта страсть стала трагедией ее жизни.

В ее жалкой комнатенке они с Есениным прожили недолго. Галя еще не остыла от ненависти к блистательной, хотя и брошенной любовником Айседоре Дункан. Ее звериная страсть, ее ненасытность, ее ревность к Айседоре и ко всему миру, который пытался посягать на ее собственность — Есенина, пугали его. Он очень скоро перестал быть «женат и счастлив», а что касается любви, то ее там никогда и не присутствовало. Чувствуя, что от Галины ему не избавиться так просто, как от Айседоры, жалея о том, что сделал, он начал так пить, что испугал даже свою «партийку».

В Шереметевской больнице долгим и заботливым уходом удалось поставить Есенина на ноги. Он даже набрался сил сказать Галине:

— Ты мне не нужна ни как друг, ни как женщина.

Он приходил на концерты Айседоры и кричал ей:

— Изадора! Изадора!

Они бросались друг другу в объятия и плакали, как дети. Потом Есенин ушел, чтобы не вернуться уже никогда. Даже морально закаленного Шнейдера (который, конечно, был коллегой «партийки» Галины) прошибло то, что он увидел тогда в глазах Айседоры.

Есенин же пытался влюбиться хоть в кого-нибудь, даже в артистку Камерного театра Августу Миклашевскую. Но любовь не приходила. Слишком уж простенькой была Августа: «Ты такая ж простая, как все, как сто тысяч других в России…»

Эта история тоже кончилась ничем. Ведь Есенин, как и многие истинно талантливые люди, вместе с божественным творческим даром получил и проклятие — он был предназначен для того, чтобы разрушать созидаемое. «Ангель» и «чиорт»…

Ну да, у большого дерева большая тень. В самом деле — тень была такая большая, что саламандра едва-едва добралась до ее края и с трудом спаслась, снова бросившись в огонь.

Для этого Айседоре пришлось покинуть Россию.


После ее отъезда Есенин заболел. У него подозревали чахотку. Он бродил по комнате, худой, желтый, в пижаме, которая казалась снятой с другого человека. Комнатушка Галины была жалкой, как и она сама: колченогий стол, узкая кровать и низкая кушетка. На столе бутылка с нарзаном.

Галина, тощая, черная, прямая, похожая на монашенку — вот только на пальце у нее было кольцо с монограммой С.Е., — ухаживала за ним.

К нему никто не приходил.

Наконец С.Е. набрался сил порвать с Галиной (которая, впрочем, продолжала заниматься его семейными и литературными делами) и даже попытался найти мимолетное забвение, женившись на Софье Толстой (внучке графа-писателя). Но это была совершенная нелепость. В ночь на 28 декабря 1925 года Есенин покончил жизнь самоубийством, повесившись в ленинградской гостинице «Англетер».

30 декабря гроб с его телом был перевезен в Москву. Похоронили поэта на Ваганьковском кладбище. Через несколько дней на имя Александра Яковлевича Таирова, знаменитого режиссера, из Ниццы пришла телеграмма: «Прошу выразить родным и друзьям Есенина мою огромную боль и мое соболезнование. Дункан».

Год спустя, морозным зимним днем, на Ваганьковском кладбище застрелилась Галина Бениславская.

Она оставила две записки: «3 декабря 1926 года. Самоубилась здесь, хотя я знаю, что после этого еще больше собак будут вешать на Есенина. Но и ему, и мне это все равно. В этой могиле для меня все самое дорогое». Рядом лежала крышка от коробки папирос «Мозаика», которые Галина выкурила здесь. На крышке была надпись карандашом: «1 осечка». Ее револьвер дал еще несколько осечек. И лишь в шестой раз пуля попала в сердце. По завещанию Галины ее похоронили рядом с Есениным.

О господи, что ж в нем было такого, в этом хулигане, что его так смертельно любили?!

Ведь Айседора тоже пыталась покончить с собой. Она писала Шнейдеру: «Смерть Есенина потрясла меня, но я столько плакала, что часто думаю о том, чтобы последовать его примеру, но только иначе — я пойду в море».

Айседора решилась сделать это в Ницце, но ее спасли.

Ирме она писала: «Я рыдала и страдала из-за него так много, что он, кажется, исчерпал все мои человеческие возможности страдать».

И все же саламандра попыталась вернуться к жизни. Ей понадобился для этого даже не танец — хотя она танцевала по-прежнему, и отзывы о ее искусстве, музыкальных композициях на музыку Листа, стихи Марселя Эрана и Жана Кокто были разными, от восторженных до уничижительных, — а новая любовь. На сей раз избранником ее сердца стал пианист Виктор Седов — тоже русский (может быть, в память о Есенине?!), тоже молодой и красивый. Его она привезла в Ниццу, в свою студию в доме № 343 на Променад д’Англэ, в сентябре 1926 года. Виктор Седов был не ангел и не черт: очень красивый, очень влюбленный, очень преданный этим последним отсветам красоты, которыми ослепляла сейчас Айседора. И вдруг… и вдруг она засияла еще ярче!

Ну да, новая любовь.

Она отправила Виктора в Париж — якобы хлопотать о ее делах, спасать от продажи ее дом в Нейи. А сама отправилась на ужин с друзьями в Гольф-Жуан. Еще несколько дней назад она заприметила там поразительно красивый автомобиль «Бугатти»… и его владельца, ослепительного молодого итальянца по имени Фалчетто. Глаза ее после встречи с ним сияли так, что верная Мэри Дести заподозрила недоброе. То же самое мрачно сообразил прибывший к Айседоре и решительно настроенный оплачивать все ее расходы Лоэнгрин — Парис Санжер. Айседора все еще была любима этим человеком… но она собиралась на автомобильную прогулку с Фалчетто!

Санжер вспылил и ушел. Мэри Дести пыталась остановить саламандру, которая так и пылала в огне новой страсти. Айседора только засмеялась:

— Дорогая моя, я не отказалась бы от этой поездки, даже если бы знала, что она последняя в моей жизни!

При этом она накинула на шею новый шарф — Айседора обожала длинные, развевающиеся шарфы, они шли ей безумно, никто не умел носить шарфы так, как она! — огненно-красный, длинный, с желтым силуэтом фантастической не то птицы, не то змеи. Последний раз блеснула глазами на благоразумную Мэри и сбежала вниз, к «Бугатти» и черноокому, невообразимо красивому и молодому — ох, боже мой, все повторялось снова и снова! — возлюбленному.

Он устроился на месте пассажира. Айседора — за рулем. Она теперь научилась водить автомобиль и желала показать свое мастерство.

Глядя в его чудесные, сияющие восхищением глаза, которые казались ей темнее ночи и ярче солнца, она крикнула:

— Прощайте, друзья, я иду к славе!

Автомобиль рванулся вперед… и остановился. Голова Айседоры лежала на руле. Пылающий яркими красками шарф намотался на ось колеса, захлестнул шею поистине «мертвой петлей». Позвонки нежной шеи Айседоры были сломаны, сонная артерия порвана в одно сверкающее мгновение.


Невероятная, великолепная смерть! Не мучение, а изумление… может быть, даже радостное изумление.

Она умерла любя, глядя в глаза, исполненные любви.

Что может быть лучше?

Огонь страстей пылал вокруг этой блистательной саламандры до последнего мгновения ее жизни.

Какая женщина не позавидует?..