logo Книжные новинки и не только

«Список заветных желаний» Лори Спилман читать онлайн - страница 1

Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Лори Нельсон Спилман

Список заветных желаний

Моим родителям

Фрэнку и Джоан Нельсон


Тот, кто смотрит снаружи, мечтает. Тот, кто смотрит внутрь, пробуждается.

Карл Юнг

Глава 1

По обшитой ореховыми панелями лестнице эхом отдается неясный, но назойливый гул голосов из столовой. Трясущимися руками я закрываю за собой дверь. В мире вновь воцаряется тишина. Я прислоняюсь головой к двери и глубоко вдыхаю полной грудью. Комната по-прежнему хранит ее запахи, аромат духов «О де Хадриен» и мыла с козьим молоком. Металлическая кровать заскрипела, когда я опустилась на нее, и этот скрип показался мне таким же сладостным, как звон китайских колокольчиков в ее саду или звук ее бархатистого голоса, когда она говорила, как любит меня. Я залезала на эту кровать, которую она делила с моим отцом, жаловалась, что у меня болит живот, или сообщала, что в моей комнате притаились чудовища. Всякий раз мама прижимала меня к себе и гладила по волосам, шепча мне на ухо: «Завтра мы снова увидим солнце, любовь моя, только подожди». А когда я просыпалась на следующее утро, сквозь кружевные занавески на окнах моей комнаты струились янтарные солнечные лучи, и это было настоящим чудом.

Я снимаю новые лакированные туфли и с облегчением потираю одну ступню о другую. Растягиваюсь на кровати, сую под голову пеструю подушку. Эту кровать я непременно оставлю себе. Пусть даже на нее претендует кто-нибудь еще, кровать все равно моя. Я буду скучать по этому шикарному старому дому, отделанному коричневым песчаником. «Он такой же крепкий и выносливый, как твоя бабушка», — порой говорила мама о своем доме. Но я была твердо убеждена, что по части крепости и выносливости ни один дом, ни один человек на свете не может сравниться с дочерью моей бабушки, моей матерью, Элизабет Болингер.

Внезапно меня пронзает некая мысль. Сморгнув набежавшие слезы, я поднимаюсь с кровати. Она спрятала это где-то здесь, я знаю! Но где? Я распахиваю дверцы шкафа, не глядя, перебираю дизайнерские костюмы и платья. Вешалки с шелковыми блузками раздвигаются под моими руками, как театральный занавес. Вот она! Покоится в отделении для обуви, как дитя в колыбели. Бутылка шампанского «Крюг», пролежавшая в этом шкафу четыре месяца.

Схватив бутылку, я внезапно ощущаю приступ стыда. Шампанское принадлежит маме, не мне. Она купила эту возмутительно дорогую бутылку, когда мы возвращались домой после первого визита к доктору, и спрятала в укромном месте. Шампанское было для нее символом надежды. Она рассчитывала, что, когда лечение благополучно завершится и доктор сообщит ей, что она здорова, мы с ней откроем эту бутылку и выпьем за продолжение жизни и чудеса, которые в ней случаются.

Я провожу пальцем по серебристой фольге и прикусываю губу. Нет, я не смогу выпить это шампанское. Оно предназначалось для праздника, для радостных тостов. Его не должна пить в одиночестве скорбящая дочь, которой не хватило сил присутствовать на поминальном обеде.

Тут мой взгляд падает на какой-то предмет, притаившийся рядом с парой замшевых мокасин. Блокнот в красной кожаной обложке — дневник, надо полагать, — перевязанный выцветшей желтой лентой. Кожаная обложка потрескалась и вытерлась. На подарочном ярлычке в виде сердечка надпись маминым почерком:

Для Бретт. Прочти это, когда почувствуешь, что твоя печаль притупилась. А сегодня выпей за нас, моя дорогая. Мы с тобой были отличным дуэтом. Люблю тебя. Мама.

Я глажу надпись пальцами. Почерк у мамы был вовсе не таким красивым, как она сама. В горле у меня вспухает ком. Со стороны казалось, что мама уверена в благополучном исходе лечения; и все же она знала: настанет день, когда мне понадобится помощь и поддержка. Она оставила шампанское для сегодняшнего дня, а осколки своей жизни, свои мысли и размышления — для дня завтрашнего.

Но я не в состоянии ждать до завтра. Охваченная отчаянным желанием прочесть то, что скрывает дневник, я пожираю красную книжечку глазами. Я должна хотя бы заглянуть туда! Трясущимися пальцами развязываю ленточку. Но тут мама встает перед моим мысленным взором, как живая. Она качает головой, мягко упрекая меня за нетерпение. Я смотрю на надпись, которая советует мне подождать, пока моя печаль не притупится. Несколько мгновений я медлю, раздираемая противоречивыми желаниями, и наконец принимаю решение.

— Я сделаю, как ты хочешь, — шепчу я, касаясь книжечки губами. — Я подожду.

С моих губ срывается стон, разбивая тишину. Я зажимаю рот рукой, словно пытаюсь поймать его. Но уже слишком поздно. Я сгибаюсь пополам, обхватив себя руками. Душевная боль скручивает мне внутренности, как физическая. Как я смогу жить в этом мире без мамы? Ведь я по-прежнему ее дочка, ее маленькая девочка.

Взяв бутылку шампанского, я зажимаю ее между коленями и извлекаю пробку. Она с шумом выскакивает и, пролетев по комнате, сбивает бутылочку с таблетками китрила на мамином ночном столике. Лекарство от тошноты! Наклонившись, я собираю рассыпавшиеся треугольные таблетки и вспоминаю, как в первый раз давала их маме. В тот день она прошла через первый сеанс химиотерапии и ради меня отчаянно храбрилась.

— Честное слово, я чувствую себя вполне прилично, — повторяла она. — В свое время менструации доставляли мне куда больше неприятностей.

Однако ночью приступы тошноты налетали на нее, как штормовой шквал. Она проглотила одну таблетку и вскоре попросила другую. Я лежала рядом с ней, прижимала ее к себе и гладила по волосам в точности так, как она много раз гладила меня. Наконец лекарство подействовало, и она уснула. А я, охваченная отчаянием, лежала с закрытыми глазами и молила Бога исцелить мою мамочку.

Но Он остался глух к моим мольбам.

Я аккуратно ссыпаю таблетки в пластиковую бутылочку и, не закручивая крышку, ставлю ее на столик, у самого изголовья, так, чтобы мама без труда могла дотянуться… Господи, она ведь умерла!.. Эти таблетки ей больше не нужны.

Надо выпить шампанского.

— За тебя, мама! — шепчу я дрожащим голосом и несколько раз отпиваю прямо из горлышка. — Я гордилась тем, что я твоя дочь. Ты ведь знала это, правда?

Через несколько секунд комната начинает кружиться у меня перед глазами, но боль, к счастью, немного отступает. Я ставлю шампанское на пол и снова забираюсь на кровать с ногами. От прохладных простыней исходит запах лаванды. Конечно, валяться здесь, спрятавшись от толпы малознакомых людей, собравшихся внизу, — это чистейшее свинство с моей стороны. Но мне необходимы несколько минут тишины и покоя, оправдываю я себя, накрываясь одеялом с головой. После я вернусь в столовую. Через пару минут…


Из ступора меня выводит громкий стук в дверь. Я сажусь на кровати, но не сразу мне удается вспомнить, где я. Черт, дом же полон чужих людей! Вскакиваю и бросаюсь к дверям, по дороге спотыкаясь о бутылку шампанского.

— Этого еще не хватало!

— Бретт, как ты себя чувствуешь? — раздается голос моей невестки Кэтрин.

И не успеваю я ответить, как она входит в комнату. Удивленно смотрит на мокрый ковер и поднимает бутылку.

— Господи боже! Ты разлила бутылку «Кло дю Мениль» урожая девяносто пятого года.

— А перед этим я как следует к ней приложилась! — Я опускаюсь на корточки и тру мокрый персидский ковер подолом своего платья.

— Бретт, ну ты даешь! Эта бутылка стоит долларов семьсот, не меньше!

— Угу. — Я поднимаюсь на ноги и бросаю взгляд на часы, но цифры расплываются у меня перед глазами. — Сколько сейчас времени, не знаешь?

Кэтрин приглаживает свое черное льняное платье:

— Почти два. Стол уже накрыт.

Она заправляет мне за ухо выбившуюся прядь волос. Ростом я выше Кэтрин на добрых пять дюймов, но рядом с ней по-прежнему чувствую себя малым ребенком, который извозился до безобразия. Кажется, она вот-вот послюнявит палец и пригладит вихор у меня на лбу.

— Ты выглядишь неряшливо, — замечает она, поправляя мое жемчужное ожерелье. — Твоя мама первая бы сказала, что, несмотря на свое горе, ты не должна опускаться.

Вот и нет. Мама сказала бы, что я выгляжу прекрасно. Несмотря на разводы потекшей от слез туши. Она сочла бы, что мои красные, опухшие глаза полны таинственной печали, как глаза влюбленного поэта, а мои темные волосы пребывают в художественном беспорядке и ничуть не напоминают воронье гнездо.

Почувствовав, что слезы вновь подступают к глазам, я поспешно отворачиваюсь. Теперь, когда мамы больше нет, кто будет вселять в меня уверенность в себе? Я наклоняюсь, чтобы поднять пустую бутылку, но пол предательски качается и идет волнами. Ожидая, пока шторм не уляжется, я цепляюсь за спинку кровати, как за спасательный круг.

Кэтрин, прижимая к губам палец с безупречным маникюром, пристально смотрит на меня:

— Послушай, милая, может, тебе лучше остаться здесь? Я принесу тебе перекусить.

Ну уж нет! Это поминки по моей матери. И я обязана на них присутствовать. Но комната продолжает тошнотворно кружиться. К тому же мои туфли куда-то запропастились. Отчаявшись их найти, я бреду к дверям босиком, потом все же решаю продолжить поиски.