Ай да герцог! Политика невозможна без умения поставить себя на место оппонента. Для этого надо знать его обстоятельства. Обстоятельства герцога были известны Барини. Если подумать хорошенько, то что еще остается герцогу, как не двурушничать? Его владения как бы между молотом и наковальней, а так не хочется ждать, когда тебя прихлопнут, если вовремя не унесешь ноги, а твой дом разорят в любом случае! Но не только это. Если князь увязнет на западе, бросив основные силы в Юдон, герцог легко сможет ударить в подбрюшье Унгана… до Магассау он, положим, вряд ли дойдет, кишка тонка и времена не те, но может захватить Дагор, ценный тем, что через него идут пути снабжения армии, и нарушить весь план войны…

И потому война начнется совсем не так. Начнется она вторжением не в Юдон, а именно в герцогство Марайское. Держись, сушеный кузнечик, рыбий глаз, шакалья натура! Десять тысяч солдат, говоришь? Они будут служить Унгану — не все, конечно, а те, которые уцелеют и сдадутся на милость!

Настроение было превосходное, князь даже забыл об ушибах. Махнул оруженосцу — догоняй, мол. Подумал: интересно, знал ли герцог, что самозванец Барини совершил путешествие в Спорные земли не только ради встречи с его тухлым сиятельством. Инспекция — вот главная причина! Войска, уже перемещаемые на юг. Склады припасов и провизии. Переволоки и пристани для речных судов. Дороги. Мосты. Множество скучных, но необходимых для успешной кампании мелочей.

Порядок, в общем-то, наблюдался — насколько он был вообще возможен в этом мире, еще плохо знающем, что такое расстрел за саботаж. В целом можно было с удовлетворением констатировать: не зря столько лет варился в здешней человеческой гуще, научился-таки правильно подбирать людей… Условия войны будет диктовать Барини, а не Глагр. А там, глядишь, и условия мира.

— Фьер Дарут! — позвал князь, останавливая мерина, и оруженосец предстал. — Я думаю, вы понимаете, фьер Дарут: рассказывать кому бы то ни было о том, что вы видели, не следует. Вам понятно?

— Клянусь! — честно выкатил глаза оруженосец.

— Клясться не надо. Просто помните, что молчание в ваших прямых интересах.

Помолчал и добавил с усмешкой:

— Я не имею в виду эпизод, когда зверь выбил меня из седла.

* * *

— Расскажи сказку, — потребовал Атти.

Барини присел на кровать княжича — та даже не пискнула под весом князя. Монументальную мебель держали унганские маркграфы, до сих пор служит и продержится еще лет сто, если только не случится пожар… Клопов вот только пришлось вываривать.

— Мне кажется, ты уже взрослый для сказок, — мягко сказал Барини. — Хочешь, расскажу тебе про Ругона Отважного?

— Не хочу про него, это грустная история. А сказки бывают не только для детей, я знаю. Расскажи мне взрослую сказку.

— Уже поздно, сынок. Спать пора. Да и не знаю я взрослых сказок.

— Тогда расскажи что-нибудь другое! Не хочу я спать, не хочу!

Наследник отличался упрямством, и князь мало боролся с этим свойством его характера. Начнет править — научится и отступать при необходимости, и финтить, и затаиваться до поры, а упорство в достижении цели все равно пригодится.

— Если не сказку, то что же тебе рассказать? — улыбнулся Барини. Порой он забывал, что Атти вовсе не его сын, — мальчишка был хороший, живой и любознательный, как все нормальные дети. Дворцовое воспитание еще не успело выбить из него непосредственность — потому, наверное, что он помнил времена, когда не был княжичем.

— Расскажи о маме.

Барини вздохнул.

— Она была самая красивая на свете. Красивая и умная. В тот год был черный мор, ну и… Прости, сынок, давай поговорим о ней как-нибудь в другой раз.

— А она правда была? — спросил Атти.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я расспрашивал о ней. Никто ничего не знает. Это ты запретил им говорить?

Хорошо было, что канделябр стоял на резном столике позади Барини. Он видел глаза княжича — темные, блестящие, ищущие ответа, — но Атти не мог видеть лица человека, который считался его отцом. Умение владеть лицом не всегда помогает — дети умеют тонко чувствовать, где правда, а где ложь.

— Ее мало знали в Марбакау. Она была уже тяжела тобой, когда приехала сюда. При дворе она почти не появлялась, а потом… потом умерла. Даже могилы нет — во время черного мора тела умерших сжигали независимо от звания. Указ императора. А потом здесь такое началось… словом, все, кто мог помнить твою маму, либо мертвы, либо сбежали.

— А почему тогда мне сказали, что я не твой сын?

— Кто это мог сказать такую глупость? — весьма натурально удивился Барини. Он давно был готов к этому вопросу и сумел не вздрогнуть.

— Не скажу. Ты его накажешь. Или его отца.

Понятно… Кто-нибудь из отпрысков знатных фамилий, товарищ по занятиям и играм, щенок сопливый, мало поротый…

— Я зато сам долбанул его по голове! — похвастался Атти.

— Ну и молодец. — Барини ласково потрепал мальчика по вихрам. — Сам справился, без меня. Так и надо. Ладно, держи в тайне имя этого дурака, а то ведь тебе больше ничего никогда не расскажут, бояться станут, а ты княжич, ты должен уметь слушать не только приятное. Только не всему, что слышишь, надо верить… Ну, спи, сынок.

— А сказку?

Очень хотелось сказать «в другой раз» — Барини устал сегодня, а завтрашний день обещал быть еще более хлопотливым, и вообще покоя теперь долго не будет. Но не будет и этих редких вечеров, когда можно немного побыть просто человеком, отцом мальчика, который ему не родной сын и, может быть, когда-нибудь узнает об этом, но все равно рано или поздно должен будет продолжить начатое дело… И как знать — не последний ли это вечер? Всякие бывают случайности.

— Какую тебе сказку — страшную или веселую?

— Страшную! — Глаза Атти заблестели.

— Ну слушай. В одном из миров — их на самом деле бесконечно много — у одной обыкновенной желтой звезды была обыкновенная планета, в общем-то, похожая на нашу, но…

— А разве мы живем на планете? — перебил мальчик.

— Да, только мало кто об этом знает. Там тоже были леса и поля, горы и реки, большие города и деревни, а океанов было даже несколько, и люди строили большие корабли, чтобы пересекать их…

— Смелые! — сказал Атти с восхищением.

— Не так чтобы очень. Бури бушевали там не каждый день и даже не каждый месяц, а корабли у людей были большие, даже огромные, сначала деревянные, а потом железные. В древности люди жили там примерно так, как живут у нас, а потом придумали много разных полезных вещей: механизмы, работающие без присмотра механика, лекарства от всех болезней, летающие корабли с крыльями, чтобы путешествовать по воздуху, и корабли бескрылые, чтобы полететь к другой планете. Придумали машины считающие и машины думающие. Придумали все, что нужно для облегчения жизни и удовлетворения самых затейливых фантазий. А уж оружие они придумали такое, что вечно жили в тайном страхе, как бы по глупой случайности оно не пришло в действие без их ведома. И все у них было: вдоволь пищи, вдоволь зрелищ, удовлетворение таких желаний, о которых мы даже не имеем понятия, мягкие законы, даже право не работать и все равно неплохо жить у них было. А высшей ценностью считался человек, каков бы он ни был…

— Я бы хотел жить в этом мире, — заявил Атти.

— Да? Тогда послушай дальше. Почти все люди на этой планете никогда не голодали, ибо пищи у них было вдоволь, и притом вкусной пищи. Им не приходилось бояться засухи, черного мора, сборщика налогов, фуражиров чужой или своей армии. Не было ни императора, ни королей, ни герцогов, ни фьеров. Три четверти населения могли предаваться изучению наук, совершенствованию в искусствах, укреплению духа и тела в атлетических состязаниях, постижению философских истин… Прекрасно, правда?

— Правда. Это сказка про Золотой век?

— Не совсем. Лучшие умы древности мечтали о Золотом веке… вот как у нас мечтают… но когда их мечты сбылись, никто этого не заметил. Потому, наверное, что это не было похоже на тот Золотой век, который выдумали древние мудрецы. Перед его началом прошли войны, много войн, и все как одна кровавые и опустошительные. Воевали из-за религии, из-за богатства соседа, из-за того, что сосед не такой, как хочется, воевали за справедливость, которую каждый понимал по-своему, воевали за то, чтобы установить на планете свой порядок, конечно же единственно правильный… А потом кончились войны, и страны-победительницы зализали раны, и наступило всеобщее благоденствие, и войны были забыты… и вот тогда-то внезапно оказалось, что жить в Золотом веке люди не умеют. Большинству оказались не нужны ни науки, ни искусства, а что до духовного или телесного совершенствования, то у каждого был ответ: «Это мое тело, мой разум и моя душа, понятно? Что хочу с ними делать, то и делаю! Не сметь посягать на мои права, они священны! Хочу жить по-свински и буду!»

— Надо было их заставить, — убежденно сказал Атти.

— Если заставлять, то какой же это Золотой век? Да и некому было заставлять: власть в том мире была выборная, а толпа всегда выбирает тех, кто обещает ублажать ее, а не улучшать. За право самим выбирать себе правителей в свое время были пролиты моря крови, и люди не собирались отказываться от этого права. Худших всегда большинство, и у худших было средство заставить лучших смириться с тем, что их, лучших, — единицы, что их не понимают и не желают понимать, что над ними потешаются… И странным казался человек, достойный настоящего Золотого века, странным и смешным. Огромное большинство людей просто жило в свое удовольствие, ни о чем не задумываясь, жрало, пило и веселилось… как стадо животных. Мысль сделалась непосильной, долгий труд — несносным, зато наслаждение — по-прежнему желанным и легко доступным…

— Это не страшная сказка, — сказал Атти, зевая, — это сказка скучная.

— Тебе так кажется. Человек все-таки не совсем животное, иначе о нем не стоило бы и говорить. Разум восставал против такой жизни, и люди — не все, далеко не все — искали выход. Многие одурманивали себя, потому что не находили его. Многие кончали с собой по той же причине. Ты удивишься, но самоубийц на той планете было гораздо больше, чем у нас. Многие рисковали собой, выдумывая опасные забавы только для того, чтобы пройти по краешку небытия и ощутить утраченный вкус жизни…

— Дураки, — сонно пробормотал Атти.

— Не они были глупы — они были люди как люди, но глуп был мир, который построили такие же люди, как они, причем с самыми лучшими намерениями. Добившись многого, человечество утратило главное — цель. К чему стремиться, если каждый и без того может удовлетворить почти любую свою прихоть? Конечно, можно было построить корабли и полететь к другим мирам, начать осваивать их засучив рукава и отодвинуть катастрофу в бесконечность — но к чему? Население планеты сокращалось, ибо, если человек пожизненно обеспечен, ему не нужны дети, чтобы кормить его в старости. Они только мешают наслаждаться излишествами. С великим трудом был построен всего один корабль, способный долететь до звезд, и девять из десяти жителей Зем… той планеты кричали, что он никому не нужен. Захоти люди построить сотню таких кораблей — они сделали бы это, не слишком напрягаясь, но к чему? Даже один корабль вызывал ярость из-за того, что ради его постройки правительство изъяло из кармана каждого обывателя какие-то медяки в виде налогов… Ты слушаешь меня?

— Мгм, — промычал Атти.

— И все же было решено послать корабль в полет, коль скоро он был построен. Четыре человека, составлявшие его экипаж, были единомышленниками. Тайно сговорившись между собой, они нарушили полетное задание. Вместо того чтобы пять лет лететь к ближайшей звезде, а потом столько же обратно — и больше никогда не полететь к звездам, и состариться на планете, ставшей им ненавистной, — они направили корабль к черной дыре, незадолго до того открытой в окрестностях того солнца, что давало свет их миру. Черная дыра — это такая звезда, которая не испускает света. Понимаешь, была гипотеза, что, нырнув в черную дыру, можно выскочить совсем в другой вселенной… пусть даже без шансов вернуться назад…

Барини перевел дух. Всмотрелся. Мальчик спал, утомленный скучной сказкой, и тихо посапывал. Хорошо.

Стараясь не стучать каблуками, князь подошел к стрельчатому окну. Сквозь мутное стекло (освоят ли здесь когда-нибудь качественное стекловарение, черт побери!) едва можно было разглядеть островерхие крыши Марбакау, редкие огоньки в окнах и факелы стражи на башнях цитадели. А на севере разгоралось зарево — строго по плану, в назначенный день и час.

Горел храм Водяной Лилии.

Часть вторая

Буря

Глава 1

Ар-Магор напоминал громадный фурункул. Сдави его посильнее, скрипя зубами от боли, — лопнет и потечет. Так казалось. Да так и было на самом деле, вот только сдавить как следует не удавалось вот уже два месяца.

Столица Империи, город-громадина. Как три Марбакау, даже больше. Никем не осаждаемый в течение целых поколений, он выплеснулся за городские стены, оброс предместьями. Еще до подхода унганской армии все они были выжжены дотла на полет арбалетной стрелы. Как всегда в таких случаях, обывателей побогаче пустили в цитадель вместе с их скарбом и, главное, обреченной на съедение домашней скотиной, а лишенных крова бедняков прогнали прочь, не слушая жалоб. Готовясь к драке не на жизнь, а на смерть, разленившийся город-боец встряхнулся, избавился от балласта, расчистил место, где так удобно отстреливать атакующих на выбор, а сам уполз за стены и ощетинился, как еж. Подойди-ка!

Барини и не помышлял штурмовать Ар-Магор с ходу. Ополченцам он приказал рыть траншеи, таскать мешки с землей на брустверы орудийных позиций, строить землянки, копать ямы под отхожие места. Со стен гулко бухали крепостные бомбарды, гудели в небе видимые в полете каменные ядра, шлепались, брызгая землей. Иной раз после орудийного выстрела прилетала туча камней или целая стая стрел, и кто-нибудь вопил от боли и смертного ужаса, обнаружив в своем животе зазубренный наконечник. Но через несколько дней заговорили осадные бомбарды Унгана, сбивая со стен артиллерию защитников города, а когда сбивать стало практически нечего, Барини распорядился начать ломать стены и толстым пальцем сам указал на плане крепости места будущих проломов. Их было три. Удобных мест нашлось бы и больше, стены Ар-Магора проектировал явно не Вобан, но три — это в самый раз. Три пролома, три штурмовые колонны. Достаточно, чтобы заставить защитников города распылить силы, и в то же время не слишком много, чтобы рисковать потерять управление собственными войсками.

Но пусть крепость проектировал и не Вобан — стены ее были сложены на совесть. Они крошились под ударами железных и каменных ядер, но уступали каждому удару столь малую толику, что хоть плачь, хоть рычи зверем. Не плача и не рыча, Барини снял опалу с Дагора, вытребовав в обмен на возвращенную милость всю городскую артиллерию, весь порох и все ядра. Бомбардировка усилилась. Теперь по стенам работали лишь самые крупные бомбарды, а те, что калибром помельче, высоко задрав хоботы, метали ядра в город. Наконец один кусок стены рухнул. И тут пришла осень.

Дожди не прекращались сорок дней. Сырел порох. Траншеи и апроши залило водой где по колено, а где и по пояс. В землянках квакали лягушки и резвилась всякая болотная мелюзга, от клопов-ныряльщиков до тонких, как шнурок, водяных змеек, чей укус вызывал мучительную болезнь. Ничейная полоса земли между траншеями и стеной превратилась в черное клейкое месиво — особенно после первого штурма, на который Барини все-таки решился не столько из трезвого расчета, сколько от злости. Защитники Ар-Магора отбили штурм без особого труда — на подступах к пролому осталось лежать до трех сотен унганцев. Арбалетам и камнеметам дожди были нипочем.

Имперцы отказались заключить перемирие на сутки, и Барини в уме назвал их ослами. Ясно же, что неприбранные трупы, усеявшие раскисшую землю, начнут разлагаться, несмотря на холодные дожди. Это только вопрос времени. Моровой язвы захотели? Ну-ну.

Не сразу осознал он, что комендант Ар-Магора вовсе не осел. Иной на его месте пошел бы на перемирие с радостью, да еще постарался бы выторговать не одни сутки, а трое. Тянуть время в ожидании помощи со стороны — обычная тактика осажденных. Несомненно, в город просачивались обнадеживающие известия о скором подходе габасских, киамбарских, юдонских, магассауских войск. В какой-то мере эти известия соответствовали истине.

Но комендант давал понять: защитники города не нуждаются в поблажках. Они готовы драться в любую минуту. Насмерть. Им не о чем разговаривать с еретиками. Игра идет всерьез. Пощады не будет.

При таком коменданте не было и не предвиделось никакой пользы от заблаговременно проникших в город агитаторов. Те из них, кто не корчился сейчас в пыточных подвалах, по-видимому, затаились, дорожа шкурой. В этом мире инстинкт самосохранения пока еще перевешивал приказ господина. Еще работать и работать было над этим миром.

А дождь все лил. Кисло воняли кожи, прели камзолы и плащи, порты да подштанники. Все воняло. По ночам солдаты дрожали у едва чадящих костров, ругая сырость, холод и упрямство осажденных. Начались лихорадки и кровавый понос. Настроение падало. Лучше других держались наемники, но и им прискучила такая война.

Зато князь развил кипучую деятельность. Несмотря на распутицу, подвоз его стараниями почти не пострадал. Конные были разосланы по окрестностям — ловить синих от голода бедняков, волею войны ставших нищими бродягами. Их толпами сгоняли к Ар-Магору и ставили на работы: дробить камни, мостить щебнем непролазные дороги, чинить пристани на Лейсе. Бежать ничего не стоило, и многие бежали, но многие оставались ради миски похлебки и двух грошей в день. Барини платил. Солдаты попусту не обижали — по всему видно, получили строгий приказ начальника, который очень не любит шутить. И некоторые бежали лишь для того, чтобы вскоре привести своих домочадцев, скрывающихся от войны в невесть каких буреломах. Прачка не нужна ли?.. Детишки могут хворосту натаскать, всего один грош, добрый господин… Моя жена славно стряпает, ваша милость, вы только испытайте…

Без эксцессов не обходилось. Одного ландскнехта поймали со спущенными штанами на визжащей крестьянке. Князь велел было повесить негодяя, но отменил приказ по ходатайству генерала Кьяни. Старый воин, командир ландскнехтов и сам ландскнехт, за сорок лет походов повидавший всякое, настаивал деликатно, но твердо. Солдат не должен ни в чем нуждаться. Солдат не должен скучать. Солдат должен быть доволен жалованьем. Тогда он храбро дерется. Солдат должен быть уважаем — наемники суть уважаемая корпорация, командир им отец, царь и бог, а если кто-либо со стороны, хотя бы и ваша светлость, начнет их запросто вешать, то чего же от них ждать?

С ландскнехтами приходилось считаться — уж очень хороши были в бою. Сошлись на штрафе в пользу потерпевшей и порке провинившегося. Кьяни настоял, чтобы сами же ландскнехты выдрали своего товарища. Барини настоял, что будет лично присутствовать при экзекуции. На том и порешили.