— Я мечтал тогда, что когда-нибудь тоже смогу победить в этих гонках. Как вы думаете — когда они возобновятся?

— Думаю, что в будущем году обязательно.

— А вы-то, вы-то будете в них участвовать?

— Боюсь, что нет.

— Почему?

— Долго объяснять. Нет, действительно долго. Времени прошло много. Я другим стал.

Гонки… он ведь так и остался не побежденным, потому что на следующих соревнованиях за главный приз боролись уже без него. Его имени в списках уже не было. Он уехал во Францию учиться на пилота аэроплана. Ему уже не спуститься с небес на землю. Да и надо ли? Его время ушло. Зачем создавать конкуренцию. Пусть теперь этот водитель станет первым. А ему надо ставить перед собой другие задачи. Не стоит бороться за то, что ты уже однажды получил. Но как все это объяснишь? Через это надо пройти. Самому. Шаг за шагом. Вот несколько уроков преподать ему можно. Хотя, хотя авто-то сейчас помощнее и поманевреннее тех, на которых в свое время упражнялся Шешель. Чему он его научит? Устарели его знания. Устарели.

Спасаломская в гриме бежала по коридору студии, следом за ней тянулся полупрозрачный воздушный шлейф, а в воздухе оставался запах духов. Вдохнешь воздух и сразу поймешь — кто был здесь несколькими мгновениями ранее. Стоять бы так с закрытыми глазами и пить его ртом и носом. Шлейф чем-то походил на опущенные крылья, но стоит расправить их, полетит ведь. Не удержит ее земля. Она и со сложенными крыльями бежала так легко, что ноги ее почти не касались пола.

Съемочный график насыщен. Переступи порог студии, и тебе не выделят и минуты передохнуть. Разве чтоб перекусить немного. А то и принесут еду прямо в павильон, времени дадут только чтобы проглотить успел все сразу — не пережевывая особенно, совсем как удав. Не один десяток человек мысленно станут подгонять тебя. Тут уж волей-неволей придется есть очень быстро. Так и желудок испортить недолго. Но кто об этом задумывается, пока тебя от боли не скрутит, а как только она отпустит — о ней забудешь до следующего приступа.

Спасаломская остановилась только на миг. Это верхняя часть ее тела остановилась, а ноги продолжали бежать.

— Здравствуйте, — бросила она Шешелю, улыбнулась, хотела еще что-то сказать, а он ей и того больше, но позади нее появилась девушка, вооруженная кисточкой и косметическим набором.

— Идемте, идемте, — поторопила она Спасаломскую, обогнала, схватила ее за руку и увлекла за собой, — грим потечь может.

Спасаломская не сразу отвела от Шешеля взгляд. Ее уже уводили, а она еще смотрела на него. На лице ее читалось: «Извини».

«Да что уж там. Все понимаю», — отвечал ей взглядом Шешель. Они научились читать мысли друг друга.

Он вспоминал об этом, когда ставил свою подпись под контрактом — несколькими листочками бумаги, которые он так и не прочитал, а только просмотрел. Хотел быстрее сжечь за собой мосты, чтобы дороги обратной не осталось. Только вперед. Вперед. Там только от тебя зависит — победишь ты или кто-то другой. Под чем же он подписался? Добровольно на каторгу просился? Совсем как новобранец, поверивший подпоившему его вербовщику, что в армии его ждут генеральские эполеты, слава и хороший оклад, а на самом деле… не стоит об этом думать, а то беду накличешь. Лучше думать о генеральских эполетах, славе и хорошем окладе. Может, все и сбудется.

Секретарша приложила к подписям пресс-папье, промокнула чернила. Томчин помахал страничками, подождал, пока чернила высохнут, потом посмотрел на подписи, любуясь ими, а может, и не веря, что подпись Шешеля настоящая, будто то, что произошло в его кабинете минутой ранее, привиделось ему, убрал один экземпляр контракта в сейф, расположенный в стене прямо за его столом, другой отдал Шешелю.

— Это вам. Вы даже не поинтересовались у меня своим вознаграждением. И об условиях контракта не спросили. Не читали ведь его. Кинулись головой в омут.

— Можно и так сказать.

Шешель видел страничку, где стояли цифры. Его ли это вознаграждение? Сумма слишком большая. Но почему бы и нет.

— Ну что же, пошли знакомиться со съемочной группой. Интересные люди. Напридумывали для этого фильма такого, скажу я вам, о… слов нет. Вам понравится.

Режиссер, у которого занята была сейчас Спасаломская, требовал еще как минимум неделю, чтобы свою картину завершить. Это если актриса перестанет капризничать, начнет безропотно выполнять все его требования и не придется уже терять время, чтобы убедить ее переснять тот или иной эпизод. Иначе процесс мог затянуться еще надолго. Так что в интересах Томчина поговорить с актрисой и наставить ее на путь истинный, что ему таки пришлось сделать, потому что он хотел как можно скорее начать съемки своего масштабного проекта.

Спасаломская тоже хотела побыстрее включиться в работу над ним. Ей пришлось смириться, она сложила губки бантиком, насупилась и обиженно посмотрела на Томчина: «Только для вас я это и делаю».

«Подумайте еще и о наших зрителях. Для них, для них все наши труды», — подправил ее Томчин.

Но все это было утром, когда Шешель еще досматривал сны.

— А что, у нас полно эпизодов, где вовсе нет Спасаломской. Я бы даже сказал, что таковых — большинство. Мы можем пока и без нее обойтись. Действительно. Приступим к картине сегодня же. Вы как? — осведомился у Шешеля Томчин, когда они уже осмотрели студию и вновь вернулись к нему в кабинет.

Здесь же сидел Николай Шагрей. Их представили. Они, улыбаясь, поприветствовали друг друга и пожали руку. Шешель не совсем понимал, какие функции возложены на Шагрея. Тот должен сделать так, чтобы фильм казался реальностью. Он будет отправлять Шешеля на Луну. Но как?

— Я же вам в рабство продался. У меня есть выбор? — сказал Шешель.

— Я не стал бы так краски сгущать. А то, что вы готовы, — это превосходно. На вас ведь основная тяжесть ложится. Вы у нас главный герой. Ваши имя и фамилия будут огромными буквами выведены на афише… Так что давайте снимем самую тяжелую сцену, пока силы есть, — он заговорщически подмигнул Шешелю, — вы уже догадались, о чем я веду речь?

— Нет.

— Начнем мы с имитации старта ракеты, — лучезарно улыбаясь, сказал Томчин и стал воспроизводить сценарий. — Камера установлена внутри кабины. Там лежит пилот. На него давит уже не одна атмосфера, а несколько. Господин Шагрей поправит меня, если я ошибаюсь, и уточнит, сколько именно на вас будет давить атмосфер. Но к перегрузкам вам-то не привыкать. Почитай, когда вам приходилось резко, свечой вверх, высоту набирать, кости трещали оттого, что слишком тяжелыми становились.

— Так вы что, задумали установить камеру в аэроплане, резко набирающем высоту?

— Зачем же. Вовсе нет. Все гораздо проще. Господин Шагрей спроектировал тренажер, на котором мы и будем имитировать перегрузки. Я вам его еще не показывал. Его только утром собрали. Потом посмотрим, а хотя нет, давайте уж сейчас, а потом — к костюмеру. Форму примерять. Над ней поработали знаменитые наши художники. Дейнека руку приложил.

Он сделал паузу, полагая, вероятно, что упоминание этой фамилии должно подействовать на Шешеля так же, как разразившийся над самым ухом удар грома. Реакция была спокойной. Мышцы на лице не дрогнули. Восторгаться Шешель не стал. Не оттого, что он так хорошо владел собой, а просто не знал имени этого художника.

— Слышали о таком?

— Э-э-э, — сказал Шешель, наморщив лоб и чуть закатив глаза к небу, будто на потолке хотел прочитать ответ. Но не нашел.

— Хороший художник, — подытожил Томчин. — Будет время — на выставку его сходим. В Императорском музее имени Пушкина сейчас проходит.

Шешель все больше убеждался, что студия внутри — даже больше, чем кажется она снаружи, точно часть ее помещений находится в параллельном мире. Этак здесь могла поместиться целая Земля. Так оно и было. Но умещалась не вся планета, а лишь ее куски.

Перед ним открылась комната, размерами сравнимая с ареной цирка. Но не сразу он увидел, что стоит в ней. Входя, Шешель был так неуклюж, что задел ногой за порог, чуть не упал, подумав, что надо бы на дверь табличку повесить: «Смотрите под ноги», а то, не ровен час, не устоишь, упадешь, носом о пол ударишься, расквасишь его, тогда студии придется выплачивать компенсацию за травму, полученную на производстве.

Подняв взгляд от пола, Шешель обомлел.

В центре возвышался отливавший металлом столб диаметром примерно сантиметров двадцать, а к его вершине было приделано коромысло. На одном его конце крепилась герметично закрытая люлька, по другую сторону — блоки, служившие, очевидно, противовесом и удерживающие эту конструкцию в состоянии равновесия.

Шешель глядел на это сооружение так же завороженно, как смотрел, наверное, путешественник на открывшиеся его взору посреди джунглей колоссальные храмы, которые человек просто не мог построить, как не могут муравьи возвести пирамиды наподобие египетских. Так кто же их тогда сотворил? Как тут не поверить в то, что боги опускались на Землю?

Отполированное до блеска яйцо. Мастера фабрики Фаберже перестали работать с маленькими ювелирными изделиями и перешли к монументальному искусству?

На этом, что ли, лететь придется?

— Это и есть наш тренажер для перегрузок, — развеял сомнения Шешеля Томчин. — Впечатляет?

— Да. Похоже на инструмент для пыток.

— Интересная ассоциация. Господин Шагрей, вы не обиделись? Нет? Не обижайтесь. Мы вас ценим. Вы читали сценарий, Александр Иванович?

— Не успел.

— Ничего. В этой сцене вам и говорить ничего не придется. Ну, может, только в самом начале. Когда будет старт ракеты. Мы это титром дадим. Что у вас, пилотов, положено говорить в таких случаях? От винта? Да? Нет, «от винта» не пойдет. Нет на ракете винтов. Ни одного. «От раструбов» — не звучит. «От дюз» — тоже. Да и кому, кроме самоубийц, взбредет в голову обретаться где-то поблизости от стартующей ракеты? Огонь из дюз — все живое сожжет в радиусе… э… господин Шагрей, — в каком радиусе огонь из дюз все живое сожжет?

— В метрах не скажу. Все от мощности двигателей зависит. Но даже если возле дюз будет стоять чемпион Олимпийских игр по бегу, он убежать — не успеет. Сгорит.

— Правильно. Полагаюсь на вас, Александр Иванович. На ваше вдохновение. Что скажете, то и скажете. Бывает, голову не один день над проблемой какой ломаешь, сцены выдумываешь или еще что и ничего не выходит, а когда дело до съемок доходит, так все само к тебе в голову идет, будто тайник находишь и идеи вытаскиваешь оттуда одну за другой… Ничего не скажете — тоже не беда. Но лучше сказать. Так, теперь вам еще надо облачиться в костюм космического пилота.

Войди Шешель в костюмерную один, без сопровождающего, то, чтобы не заблудиться, пришлось бы прихватить с собой клубок ниток, привязать конец к двери и разматывать. Иначе дорогу обратно не найдешь, обрекая себя на нескончаемые блуждания среди старых, полинявших костюмов из разных эпох. Их так густо сдобрили нафталином, что такая приправа не то что моли, а и крысам показалась слишком необычной. Они не испытывали желания попробовать, какова она на вкус. Еще здесь была пыль. Густая, устоявшаяся в воздухе, как в древней гробнице. Точно. В гробнице, где остались только одежды да украшения, а люди, которым они когда-то принадлежали, исчезли. Ушли? И теперь где-то по студии бродят призраки. Высохшие мумии. Но те легионеры, что он встретил в первый день, совсем не казались мертвецами. Напротив. Останься здесь подольше Шешель, может, тоже исчез бы. Растворился. Стал пылью. Тогда его костюм повесили бы здесь на одну из вешалок. Пусть ждет, когда на студии начнут снимать фильм о минувшей войне.

Шешель чихнул. Пыли стало еще больше. Она поднялась в воздух, как потревоженный осиный рой, вцепилась Шешелю в ноздри, и он опять чихнул и еще раз, и еще. Остановился, только когда зажал нос ладонью. Иначе воздух наполнился бы пылью так густо, что и не продохнешь.

Далеко идти не пришлось.

Из костюмов выбрался на чих худощавый маленький человечек. Для него атмосфера костюмерной губительной не стала. Он научился к ней приспосабливаться. Человек ко всему приспосабливается. Но этот человечек был так мал, что невольно возникал вопрос: а человек ли он? Или гном? Или раньше он был большим и толстым, а теперь весь высох. Еще немного, и он исчезнет, как и те, чьи одежды были здесь развешаны?

— О, господин Томчин, — радостно бросил он, потом, — о, господин Шагрей, — посмотрел на Шешеля, но, поскольку не знал, как звать этого человека, смог ему сказать лишь: — О.

Вероятно, он встречал этим звуком любого входящего к нему, и эта буква «о» была приставкой к любой фамилии, будто все, кто входил в костюмерную, родом были из Ирландии.

— Господин Шешель. Он будет играть у нас пилота ракеты. Он полетит на Луну.

— О, господин Шешель.

— Нам нужен костюм космонавта, — сказал Томчин.

Человечек стал рыться в коробках. Извлек вначале большой железный шлем со стеклом напротив лица. Почти такой же, что и у глубоководных водолазов, только у подводников шлемы обычно тусклые и ржавые, а этот был выкрашен в белое, прямо над стеклом желтым шла надпись «Россія», поверх нее еще и двуглавый орел, а сбоку — трехцветный флаг.

— Держите. Но это еще не все.

Шешель повертел шлем в руках, поворачивая его то в одну сторону, то в другую, потом ему дали костюм тоже выкрашенный в красно-сине-белое, чуть позже сапоги на толстой рифленой подошве, перчатки и, наконец, велосипедный насос.

Все это добро в руках Шешеля не поместилось. Максимум он мог взять три вещи. Здесь, что ли, одеться? Или тележку попросить, или сумку?

— Я вам помогу, — сказал Томчин.

— И я, — сказал Шагрей.

— Спасибо, — сказал Шешель и отдал им все, кроме шлема и перчаток, — а насос-то зачем?

— По дороге объясню.

— Желаю творческих успехов. Заходите, — бросил им вслед костюмер.

Они прошли в небольшую комнатку, где стояли диван и кресло, а по обе стороны от входа висело два огромных, чуть ли не в треть стены зеркала. Модницы крутились бы возле них часами, получая несказанное удовольствие от своего вида. Рассмотреть себя можно было со всех сторон. И поворачивать голову в сторону, до хруста в шейных позвонках не требовалось, чтобы рассмотреть — не топорщится ли ткань на спине, не лежит ли она складками. И так все видно.

— Переодевайтесь.

Томчин сложил на диван свою часть ноши, то же самое сделал и Шагрей.

— Не будем вам мешать. Если помощь потребуется — покричите. Мы рядом будем.

— Непременно.

После десятиминутных мучений Шешель, посмотрев на себя в зеркало, пришел к выводу что костюм сидит на нем, как на вешалке, и похож он не на покорителя космического пространства, а на высушенное яблоко — сморщенное и помятое.

«Размерчик-то не мой. Таких, как я, здесь двое уместится».

Шлем он держал в руках. На внутренней стороне была резьба, на воротнике — тоже, но, как пилот ни старался накрутить шлем на воротник, ничего у него не вышло. В резьбу он не попадал. Ходить в огромных сапогах было сложно. Из-за толстой подошвы он не чувствовал пола, сделав несколько шагов, споткнулся на ровном месте, и хорошо еще, что успел схватиться рукой за дверной косяк, иначе упал бы. Шлем он выпустил, и тот, гулко стукнувшись о пол, закатился за диван.

«Не помялся ли?»

Шешель встал на колени, потом разлегся по-пластунски, полез шарить под диван. Там скопилась пыль, которую, наверное, довольно долго никто не тревожил. Шешель оставил на этой поверхности, такой же нетронутой, как и на Луне, свои следы. В отместку пыль опять забилась ему в ноздри. Тяжело быть первопроходцем. Что там его на Луне ждет?

— Очень хорошо, — констатировал Томчин, придирчиво осмотрев Шешеля, когда тот, кряхтя, выкатил шлем из-под дивана, встал и отряхнулся. Оказывается, Томчин вошел в комнату, услышав звук упавшего на пол шлема, проверить — не случилось ли что, и с несколько секунд безучастно наблюдал за мучениями Шешеля. Нет чтобы помочь.

— Вы находите?

— Конечно.

— Мне так не кажется. А с этим что делать? — Он показал на шлем, который держал под мышкой.

— Дайте мне. Я вам помогу. И нагнитесь немного. Нет, не на колени. Делать из вас рыцаря я не собираюсь. У меня и меча-то нет, чтобы по плечу лезвием похлопать. Но шлем на голову водрузить смогу.

Томчин стал приворачивать шлем к воротнику.

— Кстати, — вновь заговорил он, — а почему бы и нет. Может, нам ввести сцену, где пилота приглашают в Императорский дворец и там государь посвящает его в покорители межпланетного пространства? Это должно походить на посвящение в рыцари. О, это красиво, — мечтательно протянул Томчин, представив эту сцену, — надо подумать. Роль для императора у нас все равно есть. Маленькая только. Ее расширить можно. Что, если нам в вину поставят, что мы плохо отразили роль государства в подготовке полета? А? Надо подумать.

— Да и верительные грамоты, чтобы государь пилоту дал о том, что все земли, которые он откроет, присоединяются к Российской империи, — вставил Шешель.

— Это вы хватили. Те земли, где вы окажетесь… э… Земли? На Луне? — Он уставился на Шагрея, видимо, прося о помощи, как разобраться в этом словесном казусе, но, не получив ответа, быстро продолжил: — Все это давно уже открыто. В телескопы.

— А обратная сторона Луны остается неисследованной, — сказал Шагрей, чем ввел Томчина в некие сомнения, — да и одно дело увидеть, а другое — ступить.

— Не будем углубляться в эту тему, — волевым решением завершил спор Томчин.

— Я похож на клоуна, — сказал Шешель.

— Что вы. Вы похожи на покорителя межпланетного пространства. Я понимаю, вас смущают эти морщины на костюме. Вы думаете, что мы, мягко говоря, с размером прогадали. Вот и нет. Морщины разгладятся, когда мы костюм надуем.

— Надуем? — Голос у Шешеля стал глуше, когда на него надели шлем и завернули его до упора. В шлем набралась пыль, и Шешель чувствовал себя очень неудобно.

— Именно. Вот для чего нам нужен насос.

— Я думал, что насос нужен, чтоб в шлем воздух подавать. Дышать тяжело. А теперь выходит, что и ракета не понадобится. Вы накачаете меня гелием, и я полечу к Луне, как воздушный шар?

— Александр Иванович, не считайте меня таким уж дилетантом. Это, простите, фантасты прошлых веков писали в своих романах, что к Луне на воздушном шаре долететь можно. Я на этот счет не заблуждаюсь Воздух в скафандре необходим, чтобы компенсировать давление, возникшее при старте ракеты. Лучше вообще было бы заполнить капсулу водой. Кстати, в следующих эпизодах мы именно так будем имитировать состояние невесомости. Снимать придется в бассейне. Вы плавать умеете?

— Умею.

— А даже если бы и не умели. Костюм герметичен. Не утонете. И вас постоянно будут страховать техники. У меня их целый штат. Ох и велики же затраты на этот фильм. Ну да ладно. Идемте. Все уже готово.

«Сколько я еще протяну в этой клетке?» Дышать становилось все труднее. Но Томчин сказал, что за Шешелем следит целый штат техников, когда они увидят, что пилот задыхается, шлем с него снимут.

Все техники носили синие комбинезоны. Двое из их опустили капсулу, открыли ее, будто орех разбили, но выломанный кусок оказался с ровными краями, точно его выпиливали.

Томчин, заметив, что Шешель тяжело передвигается, подозвал помощников, те подставили пилоту свои плечи и потащили его как парализованного. Он не поспевал за ними. Ноги у него быстро заплелись и безжизненно волочились по полу.