Русские предлагали германцам во избежание ненужных потерь сдаться. Всем гарантировалась жизнь, раненым — медицинская помощь. Если Хиппер отвергнет это предложение, русская эскадра начнет обстрел из части своих орудий, потом опять повторит свой ультиматум и в случае повторного отказа даст еще залп, но уже более мощный, и так будет продолжаться, пока «Зейдлиц» и все находящиеся в бухте суда не будут выведены из строя.

Хиппер мог и не огласить подчиненным содержание русского ультиматума или вовсе скрыть его, но гидропланы разбросают над германскими кораблями листовки, в которых все позиции будут прописаны.

Эта часть операции была очень легкой. Она походила на избиение. Корректировать стрельбу орудий будет гидроплан, а германцы не смогут даже ответить.

Вход в бухту был по-прежнему заминирован, и лезть туда тральщиками, в то время как «Зейдлиц» оставался еще боеспособен, Эссен не хотел. Орудия дредноута в ближнем бою еще способны потопить легкие суда. Захватить же сам дредноут уже не удастся, так что рисковать не стоило.

Эссен знал, что ждет напрасно и Хиппер никогда не примет условия ультиматума. Окажись Эссен, ни приведи господь, конечно, в схожей ситуации, он поступил бы точно так же. Ведь сдаться — это клеймо на всю оставшуюся жизнь, тяжелый крест, который ты вряд ли сможешь долго носить и в конце концов, устав от презрения, устав оттого, что в тебя на улице тыкают пальцем прохожие, о чем-то переговариваясь, пустишь пулю себе в висок. Так, если исход один, не лучше ли сделать это сразу, став вместо изменника героем.

Но окажутся ли его офицеры столь преданы кайзеру, как и адмирал? Скорее всего, что да.

Первый гидроплан, добравшись до острова, стал передавать координаты стоящих на рейде кораблей.

«Зейдлиц» не мог сдвинуться с места и представлял из себя отличную мишень для учебных стрельб, но в русской эскадре канониры выучились стрелять, еще находясь на берегу, поэтому результаты залпа были предсказуемы.

«Фон дер Танне», получив несколько торпед от торпедоносцев, тоже был прикован к одной точке, а если бы он поднял якорь и запустил турбины, то скорость его была бы сравнима с черепашьей. Лишь эсминцы сновали по бухте, точно в потревоженном муравейнике, нервно вспарывая воду, а их экипажи прислушивались, ожидая каждое мгновение услышать противный свист летящих снарядов.

Первым делом гидроплан сбросил бомбу на развалины маяка, заметив среди руин моряка, который что-то передавал флажками на «Зейдлиц». Хоть и все послание пилот не разобрал, но и так было понятно, что матрос передает координаты русских кораблей. Затем он сбил качавшийся над «Зейдлицем» воздушный шар, пробив его оболочку пулеметной очередью. Наблюдатель в гондоле, увидев русский гидроплан, нагнулся, закрыл голову руками, точно бортик той клетушки, в которой он болтался на высоте тридцати метров, мог защитить его от пуль, но ни одна из них его так и не задела. Воздух со свистом вырывался из рваных дыр, но шар не падал, а терял высоту очень медленно, саваном опускаясь на дредноут. Сперва о палубу стукнулась гондола, ее чуть протащило, но наблюдатель сумел выбраться из нее, отделавшись лишь синяками и испугом.

Зенитчики бросились к единственному исправному пулемету, отогнали гидроплан, боясь, что тот тащит на своем борту бомбы, но тот и не думал нападать на дредноут. У него была совсем другая задача.

Канониры, получая данные с гидроплана и сверяясь с картой бухты, рассчитывали угол наклона орудий для того, чтобы залпом накрыть дредноут и крейсер.

Тем временем второй гидроплан полетел к казарме, которую все еще обороняли штурмовики, отпугнул наседавших на них германских морских пехотинцев пулеметными очередями. Черные точки, распластанные на земле, отчетливо выделялись на фоне потускневшей травы. Пилот осыпал их дротиками, а чуть позже, развернувшись, сбросил три бомбы.

Казармы горели в нескольких местах. Но штурмовикам приходилось очень жарко не только из-за этого.

Эссен, напрасно прождав полчаса, приказал открыть огонь.

Дредноут «Измаил», на котором он держал свой вымпел, содрогнулся, когда носовое орудие выплюнуло трехсотпятидесятикилограммовый снаряд.

Канониры провожали его взглядами, словно и вправду могли различить, как эта неуловимая для глаз стальная масса, начиненная взрывчаткой, рассекает воздух, но как он летит — они-то слышали, а гул разрыва до них донес ветер.

В бухте вода поднялась огромным столбом метрах в семидесяти от «Зейдлица», зависла, точно замерзнув, потом распалась на бесчисленное множество брызг и осела, разбегаясь в разные стороны волнами, которые стали биться о борта кораблей.

Страшил и этот столб, и особенно звук, с которым летел снаряд. Он свистел, как должен был свистеть демон, вонзаясь в мозг тысячами иголок, которые парализуют все тело, и оно становится безвольным.

— Недолет, — сообщил по рации пилот гидроплана.

На поверхность всплывала оглушенная рыба. Ее чешуя серебрилась, как серебрится свет луны на воде. Но распуганные людьми чайки давно отправились искать более спокойное место, и никому эта рыба была не нужна.

Сейчас-то канонирам ничего не грозило, и волновать их могло только то, что они без толку истратили снаряд, обошедшийся казне в тысячи рублей, да еще что командующий эскадрой может прогневаться на них, всыпать по первое число и не пустить на берег, когда время увольнительной придет. Но вот в боевой обстановке этот промах мог стоить им очень дорого, ведь германцы могли оказаться точнее и спалили бы их в орудийной башне, прежде чем они выстрелят вновь.

«Как так получилось?» — разводили они руками.

Но им приходилось учитывать то, что корабль не стоит неподвижно, а чуть качается на волнах, предугадать, на какой высоте окажутся орудия в тот миг, когда они выстрелят. Чертыхаясь, оттого что не попали с первого раза, они делали поправку, перезаряжали орудие, благо снаряд подавался автоматически. На все ушло не больше минуты.

— Не позорьте меня перед адмиралом, — попросил их офицер в башне, впрочем, он и сам знал, что с первого выстрела попасть — вероятность небольшая.

Германцы тоже стали пристреливаться, вот только результатов своей стрельбы они не видели, как и русских кораблей. Стрелять вслепую — толку никакого, но все же лучше, чем без дела сидеть. Снаряд зарылся в воду далеко впереди от русских кораблей.

Со второго выстрела у «Зейдлица» снесло трубу. Она рухнула, как падает здание, из-под которого вышибли основание, но кладка крепкая, и поэтому оно заваливается все сразу, а не рассыпается на мелкие куски. «Зейдлиц» был городошной фигурой, в который попала бита и сбила один из элементов. Труба упала на палубу, задавила тех, кто не успел убежать, но их и так уже сбило с ног взрывной волной, обожгло, обварило паром, который поднялся высоким столбом над израненным дредноутом. Смяв леера, труба вывалилась за борт и медленно стала погружаться.

— Попадание в «Зейдлиц», — доложил пилот гидроплана.

Канониры носовой пушки «Измаила» ликовали.

Следом дали залпы, каждый всего из двух орудий, дредноуты «Суворов», «Кутузов» и «Александр Невский».

«Зейдлиц» весь задрожал, как боксер, который, получая страшные удары на ринге, почти теряя сознание, какими-то усилиями все еще остается на ногах и не падает. Из разбитых бровей и носа у него течет кровь, заливая лицо, но он все стоит, хотя глаза его закатываются, а мозг почти не воспринимает реальность. Она мутная, точно в тумане. На дредноуте добрую половину команды отправили на берег, да и потери от предыдущих обстрелов были велики. С огнем бороться было почти некому.

— Накрытие. «Зейдлиц» — два попадания. Носовая и кормовая башни. «Фон дер Танне» — одно попадание. Центр ниже ватерлинии, — передавал пилот, — три промаха.

Кто уж тут попал, кто промахнулся — не разберешь.

— Ну что же, на этом пока все. Стрельба неплохая, — подытожил Эссен, — передавайте, что, если через двадцать минут ультиматум не будет принят, мы обстреляем их из всех своих орудий.

В трюмах «Фон дер Танне» моряки по грудь в соленой холодной воде и в полной темноте подводили пластырь к пробоине, рядом плавали обезображенные взрывом трупы. Их отпихивали оледенелыми, почти бесчувственными руками, чтобы не мешали работать, но пенящиеся, чуть красноватые потоки воды раз за разом бросали мертвецов на живых. Где-то за переборками бушевал огонь, шипел, когда до него добиралась вода и слизывала его языки.

— Что в бухте? — осведомился Эссен.

— С гидропланом нет связи, — доложили ему.

— Запасов топлива ему хватило бы, чтобы долететь до Либавы, и в небесах он мог кружить еще часов пять. Очевидно, германцы как-то смогли сбить гидроплан.

— Пора заканчивать, — Эссен нетерпеливо поглядывал на часы.

С каждой минутой флот Открытого моря все ближе подходил к Рюгхольду. Русские находились в более выгодном положении и могли сами выбрать место для боя, но прежде Эссен планировал устроить германскому флоту очень неприятный сюрприз.

Чтобы вновь узнать, что же творится на острове, пришлось ждать десять минут, пока до него добрались четыре гидроплана, запущенные с авиаматок.

— Передают с гидропланов. Германцы эвакуируют экипажи с «Зейдлица» и «Фон дер Танне».

Каким-то чудом «Зейдлиц» сохранил свой флагшток. Огонь, который никто уже и не собирался тушить, все никак не мог к нему подобраться. От дредноута к причалу перекинули несколько трапов, и сейчас по ним на берег выбирались моряки, посматривали на кружащиеся над ними, точно стервятники, гидропланы русских.

Пилоты никак не могли дождаться того момента, когда Эссен разрешит им бомбардировку. Несколькими минутами ранее они нашли на склоне горы сбитый гидроплан. То ли его пилот на черный день сохранил несколько бомб, то ли в топливных баках осталось слишком много горючего, но гидроплан разметало на несколько десятков метров.

У германцев, в отличие от британцев, порох при попадании неприятельского снаряда не взрывался, а выгорал, пусть при этом в огненном кошмаре гибли все, кто находился поблизости, но сам-то корабль оставался целым. У британцев же несколько крейсеров пошли на дно лишь оттого, что германский снаряд угодил в их пороховые погреба. Но теперь это преимущество сыграло с Хиппером злую шутку, потому что он не мог уничтожить свой корабль, сколько он ни взрывай оставшиеся на борту дредноута боеприпасы, повреждений ему он нанесет немногим больше уже имеющихся.

Если же открыть кингстоны и затопить его, русским не составит труда поднять его и восстановить. Но «Зейдлиц» не хотел умирать, даже когда на него обрушился залп всех русских дредноутов.

Бухта буквально вскипела, взорвалась вся разом, наполнилась гулом, который, отражаясь от скал, все больше усиливался, и от него должны были лопаться барабанные перепонки.

Когда осела вода, стало видно, что у «Зейдлица» вышли из строя все орудия, он полыхал от носа до кормы, металл стал мягким, башни и мачты слетели, тросы фантастически переплелись и оплавились.

Этот залп избавил Хиппера от всех сомнений. Снаряд попал в ходовую рубку, где стоял адмирал в окружении своих офицеров. Они умерли мгновенно, даже не успев понять, что произошло.

Дредноут погружался, вода переливалась через бортик, растекалась по палубе, с шипением гася языки пламени, забиралась в самые дальние уголки, где еще оставалось хоть немного воздуха, и вытесняла его.

Моряки, высадившиеся на берег, бежали прочь из бухты, оборачивались, смотрели на свой корабль.

Экипаж эсминца V-62, увидев гибель флагмана, пошел на отчаянный и бездумный поступок, решив прорваться сквозь минное поле. Он шел красиво в это последнее сражение, развив максимальную скорость, и, казалось, летел, выпрыгивая из воды, когда на его форштевень накатывалась очередная волна.

На палубе никого не было видно, точно у него на борту и вовсе никого не осталось, и сейчас эсминец идет сам по себе, как призрак, как «Летучий голландец», потому что хочет умереть в открытом море.

Следом за ним погнались русские гидропланы, будто это брандер, нагруженный взрывчаткой, который, врезавшись в борт русского корабля, вспыхнет ослепительным пламенем, и надо любыми способами остановить его, прежде чем он успеет выполнить свою миссию.

Гидропланы его так и не догнали. Но эсминец все равно был обречен. У него была слишком большая усадка, и он в конце концов задел одну из мин. Взрыв выбросил его из воды, как выбрасывал до этого рыбу, и тогда в его днище, покрытом шершавыми наростами, стала видна огромная дыра с загнутыми внутрь иззубренными краями. Обнажившийся винт продолжал вертеться, толкая эсминец вперед, навстречу набегающей волне, в которой он должен захлебнуться. Пробоина походила на зубастую пасть какого-то сказочного существа, которая поначалу заглатывала воздух, а потом, когда корабль осел, в нее полилась вода, заполняя трюм. Эсминец быстро погружался. Странно, что при взрыве его не раскололо на две части.

Вода с чавканьем проглотила его. На поверхность стали вырываться воздушные пузыри. Они лопались, походя на разрывы глубинных бомб.

Гидропланы продолжили это избиение, вернувшись, они сбросили бомбы на единственный уцелевший эсминец V-34, да так этим увлеклись, что не заметили, как «Фон дер Танне» сдвинулся с места и пошел к выходу из бухты. Русский снаряд разорвал цепь, на которой держался его якорь. Турбины надрывно гудели, а в трубах, по которым текло к ним масло, расшатались сочленения, и теперь из них фонтанами била обжигающая жидкость. Она тут же вспыхивала. По палубе перекатывались пустые гильзы. За крейсером тянулся кильватерный след, переливающийся всеми цветами радуги, а с его палубы поднимался огненный шлейф.

Крейсер набирал скорость, проламывая себе дорогу форштевнем, как тараном, натыкаясь на еще не затонувшие останки аэропланов, на какой-то мусор, отбрасывая все прочь. Дно его скрежетало по трубам утонувшего эсминца, сминая их. Он мог пропороть себе брюхо, но его обшивка выдержала и лишь дала течь, хотя броневые плиты и так во многих местах разошлись и в щели постоянно сочилась вода. Он набрал ее уже сотни тонн. Носом он ткнулся в мину, но и ее крейсер протаранил, только вздрогнув при взрыве. Он все еще продолжал двигаться вперед, когда под ним одна за другой стали распускаться огненные вспышки. У него просто не осталось дна. Он стал походить на кусок масла, попавшего на раскаленную сковородку, и, будто растворяясь в волнах, оседал на дно. Исчезли борта, палуба, надстройки и орудия. Вода растворила и людей.

— Красивая смерть, — прервал кто-то молчание, стоящее в ходовой рубке «Измаила».

— Да, — кивнул Эссен, — достойные соперники, но пора высаживать десант.

На транспортах «Монголия» и «Китай» лодок и катеров на всех не хватало. Попади в них торпеда субмарины, как в «Луизитанию», или снаряды германцев, которые отправили бы транспорты на дно, все, кто на них находился, оказались бы в роли пассажиров тонущего «Титаника». Впрочем, барахтаться часами в холодной воде не пришлось бы. Вокруг полно других кораблей, которые могут поделиться своими спасательными шлюпками, баркасами и катерами.

Солдаты толпились на палубе, перелезали через бортики, спускались по сеткам, похожим на те, что тянулись когда-то к мачтам парусников.

Офицеры, покрикивая на слишком нетерпеливых, пытались как-то навести порядок, точно это толпа безбилетных пассажиров, которая хочет взять штурмом прибывший на станцию поезд.

— Эй, осторожнее, — слышалось то и дело.

Кому-то заехали прикладом ружья по каске, а кому-то отдавили руку подошвой сапога.

— Куда лезешь? Подожди.

Возле бортов транспортов сновали катера, приставали к корпусу, забирали партию солдат и направлялись к бухте, вытягиваясь во внушительный по размерам караван, в который входили десятки крохотных судов.

Солдаты со страхом поглядывали в воду. Там, застывшие на глубине трех метров, точно какие-то фантастические водоросли или медузы, едва покачивались черные силуэты мин. Лодки проходили высоко над ними. Мины стали бы им опасны, только сорвавшись с привязи и всплыв на поверхность.

Над лодками барражировали гидропланы.

Эсминец и крейсер ушли в илистое дно, лежали на нем, уже превратившись во что-то совсем чуждое тому миру, из которого они пришли, точно это останки древних огромных животных, плававших в этих морях много миллионов лет, когда на суше властвовали динозавры. Вокруг них расплывалось мутное пятно, через которое смутно проглядывались очертания утонувших кораблей. В грязной воде сновали стайки блестящих рыбок, приступивших к изучению этих подарков. Там таилось много съестного.

Изредка поднимались небольшие пузыри воздуха, точно корабли все еще продолжали дышать. На поверхности плавал мусор: намокшие бескозырки, спасательные жилеты, круги, сорванные с бортов, обломки лодок. К ним подбирался огонь, который, загораживая вход в бухту невысокой стеной, плясал на пестрых разводах вытекшего топлива и масла. Волны выносили маслянистую пленку на берег. Он тоже горел.

Языки пламени смыкались черным удушливым дымом, похожие на ворота в преисподнюю, в которую по своей воле никто пройти и не захочет. Катера проскакивали их, лавируя между очагами пламени. На бортах темнела краска, шла пузырями.

Ветер дышал в лица солдат жаром. Они зажимали носы ладонями, задерживали дыхание, чтобы не отравиться этим смрадом, оборачивались со страхом в глазах и смотрели на корабли. Во время перехода, валяясь пластами от качки в гамаках с бледными лицами, они проклинали все на свете и эти корабли тоже, выворачивая содержимое своих желудков на палубу, а теперь вот смотрели на них, как на что-то родное, как на свой дом. Глаза краснели, в них появлялись слезы от едкого дыма.

Впереди что-то трещало, взрывалось, ломалось, надсадно скрежетало, но за этим дымом и огнем ничего не было видно, как ни вытягивай голову и как ни прищуривайся, будто там резвится огромный зверь, и от таких звуков становилось не по себе. От каждого взрыва солдаты вздрагивали, а губы их что-то безмолвно шептали.

В воде было несколько выброшенных с эсминца моряков. Кто-то уже обгорел до неузнаваемости, и над поверхностью, как поплавок, болталась голова, с которой огонь слизнул и волосы, и кожу. Другие — тянули руки к проплывающим мимо катерам, что-то кричали, но из обожженных глоток только хрип вырывался. Их втаскивали на борт, забирали с собой.

Из воды высовывалась сломанная чуть ниже марса грот-мачта «Зейдлица», похожая на крест над братской могилой, в которой покоятся сотни людей.

Наконец катера проскочили в бухту, подошли к берегу, ткнулись носами в искалеченную взрывами пристань. Железные листы, из которых она была сделана, топорщились, ходить по ним стало опасно, а под ногами они стонали, точно от боли.

Солдаты высыпали на пристань. Ноги уже отвыкли чувствовать под собой твердую поверхность.

Десант поднимался вверх по склону. Здесь все было изрыто взрывами, земля перемешалась с человеческими останками, как в окопах после обстрела мортирами, и стала бурой, но из-за того, что в ней было слишком много глины… Как ни осторожничай, все равно на кого-то наступишь, если бы рукам не мешали винтовки, солдаты стали бы креститься.