Они ждали, что вот сейчас по ним начнут стрелять, но германцам лучше было бы это сделать, когда катера только подходили к пристани, но те почему-то и не пытались задержать русских.

Катера, выгрузив солдат, разворачивались, возвращаясь к транспортам за новой партией.

— С берега передают, что германцы сдаются, — доложили Эссену.

— Отлично, пленных грузите на катера и отправляйте на транспорты, раненых — на госпитальное судно.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — козырнул офицер.

— Штурмовиков, если из них кто остался, тоже на госпитальное судно. Всех.

— Слушаюсь.

Над ним мерцали звезды на черном небе и чуть покачивались, точно он плыл на лодке по реке, кажется, он знал, как называется река и как зовут перевозчика.

Он попробовал встать, опираясь локтями о дно лодки, но ему удалось лишь чуть приподняться, оттого что руки его стали совсем слабыми. В глазах помутнело от боли в груди, и он не смог различить очертания склонившегося над ним лица.

— Лежи, Коля, не двигайся, — сказал Харон голосом Рогоколя.

Ему на плечо опустилась рука, останавливая все его попытки подняться и осмотреться. Ему осталось только это звездное небо. Но над Стиксом должны светить другие звезды, а те, что были над ним, он узнал — это небо над Рюгхольдом.

Губы высохли, запеклись коркой. Мазуров с трудом разлепил их, провел кончиком языка по губам, чувствуя солоноватый привкус крови. Изо рта вырывался пар, к лицу прикасался холодный ветер.

Он вспомнил, как в него бросили гранату, как он не успел ничего сделать, а как она разорвалась, уже из его сознания выветрилось.

— Что случилось? — прохрипел Мазуров.

От каждого звука боль, рождаясь в груди, растекалась с огромной скоростью волнами по всему.

— Молчи, — опять сказал Рогоколь, — ты ранен.

Об этом он и так догадался.

— Тебе морфия вкололи, — продолжал Рогоколь, — у тебя многочисленные осколочные ранения. Несем тебя на госпитальное судно, там будут операцию делать, так что ничего не говори и сил набирайся.

«Какой он непонятливый. Говорит много лишнего и ни слова о том, удержали они остров или нет, подошел ли флот, хотя уже ночь, а это значит, что флот должен был уже подойти, да и откуда взяться госпитальному судну без эскадры».

Его форма приклеилась к телу, санитары распороли ее, перевязали грудь бинтами. На них быстро проступили пятна крови.

— Все нормально, Коля. Я вызывал гидропланы, они сбросили нам немного боеприпасов, вот мы и продержались. Без них совсем туго пришлось бы, а так вполне терпимо.

Мазуров то и дело впадал в забытье, поэтому голос Рогоколя звучал откуда-то издалека, вплетаясь в шум крови, точно это была музыка, а слова штурмовика — песней, но он не слышал ее полностью, а только отрывками.

Над ним склонялись еще какие-то лица, грязные, уставшие, с налившимися кровью глазами, как у вампиров, на потрескавшихся губах появлялись улыбки, обнажавшие зубы.

— Держись, командир.

Он никого не узнавал, смотрел по сторонам.

— Быстрее, быстрее, — подгонял штурмовиков Рогоколь.

Его несли через расступающийся поток человеческих фигур в бледных солдатских шинелях, вооруженных винтовками и автоматами. Солдаты провожали штурмовиков взглядами, точно видели выходцев из могил, шептались меж собой.

Мимо проносились, урча работающими двигателями, броневики. По прямому назначению их применить пока не удалось, но они сгодятся при расчистке летного поля от поврежденных аэропланов. Надо с этим спешить, успеть подготовить летное поле для приема новых грузов.

Носилки накренились вперед, голова стала выше уровня ног. Его несли по склону холма. Он различал тени снующих возле причалов катеров, на которых грузили пленных, разбитые причалы, искореженные строения, зарево догорающих пожаров. Все постепенно скрыл туман, поглотивший его сознание.

В следующий раз Мазуров очнулся, когда его положили на палубу катера. Лежать на ней было неудобно, она была слишком жесткой, тут же стали затекать все мышцы. Он и так давно уже перестал чувствовать свои пальцы. Вначале их немного покалывало, точно кто-то вгонял в них кончики иголок, а потом и эта боль ушла.

Он с удовольствием вдыхал морской воздух, но стоило ему наполнить легкие, как это тут же отдавалось болью в груди, поэтому дышать приходилось какими-то урывками, маленькими глотками.

Палуба вздрагивала, когда катер перекатывался через волны, зависал на гребнях, потом скатывался по ним, как по горке, и от этого захватывало дух и казалось, что нос катера уйдет под воду, а потом доберется до дна и уткнется в ил.

Кто-то держал Мазурова за плечи, немного прижимая к палубе, чтобы носилки не поехали по ней.

Мазурову не нужно было объяснять, что его раны очень серьезные, любое сотрясение может стоить ему жизни, он вообще может не выкарабкаться из этой передряги.

Яркий свет вновь вырвал его из темноты. Мазуров открыл глаза. Низко над ним висел потолок, покрашенный белой краской, но соленый морской воздух и вода оставили на нем ржавые подтеки. Пахло лекарствами.

— Закрывайте глаза. Спите, — услышал он приятный спокойный голос, — все хорошо.

Человек в белом халате, испачканном во множестве местах чем-то красным, оторвался от груди Мазурова, в которой он рылся скальпелем и зажимами. Рядом стояли две сестры милосердия. В руках одна из них держала железную плошку, другая — медицинские инструменты. Лица были замотаны повязками, на головах — шапочки. Остались только глаза.

— Еще один, — сказал врач.

Мазуров услышал, как что-то глухо ударилось о дно плошки. Он догадался, что это осколок.

Несколько подвешенных под потолком ламп, скрипя, раскачивалось в такт с койкой, на которой лежал Мазуров. Они гипнотизировали. Мазуров сосредоточил на них свой взгляд и не заметил, как опять заснул.

7

Флот Открытого моря на себе испытывал, что значит воевать на два фронта. Только он вышел из сражения по одну сторону Кильского канала, как практически без отдыха приходилось ввязываться в новое побоище по другую его сторону, причем началось оно гораздо раньше, чем германцы увидели русские корабли.

Не успели еще скрыться за горизонтом причалы Киля, как эсминец V-54, идущий в голове колонны, напоролся на мину, поднялся на столбе дыма, раскололся на две части и быстро затонул. Все произошло так быстро, что большинство членов команды услышали лишь взрыв, а потом, когда они бросились смотреть на случившееся, по воде лишь разбегались круги от места гибели эсминца да темнело маслянистое пятно. Чуть позже обнаружился один из членов экипажа. Взрывом его выбросило за борт на добрых тридцать метров от корабля, и это его спасло. Окажись он поближе, то его обязательно затянуло бы в воронку, а без спасательного круга из нее он не выплыл бы.

Спущенная с одного из эсминцев лодка подобрала окоченевшего, оглушенного бедолагу, который не мог вымолвить ни слова. Зубы его стучали друг от друга, точно в припадке. Спасенного закутали в ватное одеяло, попробовали отвести в трюм, но он замычал что-то непонятное, стал вырываться из рук, показывая, что лезть внутрь корабля не хочет. От него отстали, оставили на палубе, дав немного спиртного, чтобы согрелся.

Моряки исподлобья поглядывали на спасенного. Он их сторонился, уйдя в собственные мысли, точно в одно мгновение все для него стали чужими. Да-да, в этом что-то было — он посмотрел смерти в глаза, но она брать его не стала, а в следующий раз все может быть иначе, не на прогулку ведь его везут. Может, когда немного очухается, начнет с выпученными глазами бегать по палубе и кричать, что надо вернуться, что ничего хорошего их не ждет, чувствуя себя проповедником, наставляющим на путь истинный грешников. Но это и так все понимали, и без этого отвратительного предзнаменования, каким явилась гибель эсминца.

Русский флот — свежий, а германский — еще не оправился от предыдущего сражения. Все равно что против измученного, проведшего на ринге не один раунд боксера выставить абсолютно нового спортсмена, равного ему по классу. Букмекеры будут принимать ставки в этом поединке один к десяти тысячам, если вообще решатся ввязаться в эту авантюру.

Корабли теперь шли осторожно, как путник по болотной топи, но у того-то в руках шест, которым он дорогу изучает, а разве углядишь под водой эти чертовы мины. Поймешь, есть они там или нет, только когда пройдешься по ее зубцам днищем, но скрежет металла о металл все равно не услышишь, только толчок, фонтан воды, поднявшейся из глубин, точно кит прочищает свои легкие, и обжигающее пламя…

Спустя два часа на мине подорвался дредноут «Маркграф». Исполин почти и не ощутил этот удар, как не ощущал его «Титаник», наскочив на айсберг. Чуть содрогнулась палуба, но несильно, никто с ног не попадал, только на лицах появился страх, потому что все, смотря друг другу в глаза и зная ответ, все-таки хотели там прочитать что-нибудь другое.

— Ремонтная команда в трюм, — орал капитан корабля из ходовой рубки, — стоп машины!

Из трюма тянуло дымом, переборки задраили, блокировав поврежденное место вместе с теми, кто еще был жив. Металл поглощал их крики. Возможно, вода не вытеснит весь воздух и им будет чем дышать.

Дредноут, получив дифферент на нос, чуть ушел в воду.

— «Маркграф», доложить о повреждениях, — распорядился адмирал Шеер.

— Пробоина по носу, размер уточняется, прежнюю скорость соблюдать не сможем.

— Проклятие! — выругался Шеер, раздумывая, бросать ли ему поврежденный дредноут на произвол судьбы, чтобы он своим ходом вернулся в Киль, или дождаться, когда экипаж хоть как-то устранит пробоину.

Но самое худшее ждало его впереди.

— Торпеды по левому борту! — раздался истошный крик впередсмотрящего.

Русским субмаринам не пришлось даже рыскать в поисках флота Открытого моря. Путь его был предсказуем.

Субмарины выстроились в ряд и стали ждать, когда добыча сама придет к ним. Изредка одна или сразу две из них поднимали перископ, похожий на глаз какого-то слизистого, державшегося на отростке, осматривались. Из воды торчали антенны. На расстоянии они совсем незаметны, не то что перископ. Иногда подводники вытаскивали трубу, которая позволяла идти на дизеле, экономя энергию аккумуляторов.

Однажды они увидели транспорт, идущий без сопровождения. Он наверняка вез шведскую руду для заводов Круппа в Эссене. Находись субмарины в свободном поиске, транспорт от них не ушел бы, но сейчас они ждали более крупную добычу.

Кокон дирижабля выплывал из-за горизонта, веревка, которой он был привязан к кораблю, не различалась, как и сам корабль.

— Тревога, приготовиться к атаке!

Трюм лодки разрывала сирена, мигали красные огни, бежали по узким коридорам люди, занимая посты за торпедными аппаратами, системами наведения.

Пропахшие потом и маслом, в грязных майках, отрастившие бороды, со слежавшимися, плохо расчесывающимися волосами, подводники походили на каких-то викингов, пиратов, которые готовятся атаковать превосходящий их по силам торговый караван. Пусть в нем больше кораблей, пусть у них больше орудий, но это абсолютно ничего не значит.

Они сутками находились внутри железного левиафана, поддерживая работу его механизмов, как микробы, без которых он не сможет дышать и переваривать пищу. На берегу на них смотрели с уважением и с некоторым страхом, потому что те, кто добровольно отправлялся под воду, на берегу не ощущали никакой опасности. Накопившееся напряжение они снимали в жутких гулянках, чтобы хоть на несколько часов забыть о том, что вскоре нужно будет опять забраться в железное чрево, в котором другие не могли провести и нескольких минут.

Перископ не убирали до тех пор, пока на горизонте не появились огромные, величественные стальные гиганты, но это была совершенно ненужная подстраховка. То, что приближается флот Открытого моря, экипажам других субмарин сообщили, как только увидели дирижабль.

«Акула» разворачивалась так, чтобы запустить торпеды с кормовых аппаратов веером, так, чтобы торпеды попали в корму, нос и в центр дредноута.

Капитан субмарины, увидев очертания германских судов, сверился с руководством по идентификации судов. Цели определили заранее. Стрелять по движущемуся судну, да еще когда твоя лодка находится в движении, а море чуть волнуется, — задача, требующая большого опыта, умения и удачи, потому что даже пусть ты и отправил свои торпеды точно в цель, рассчитав все углы сближения и расстояния до нее, но волна от носа может отбросить торпеду.

— Цель — «Тюринген», — кричал капитан по внутренней связи. — Наводчики, приготовиться!

Он знал, что в эти мгновения точно такая же суета царит на других субмаринах, они вновь подняли перископы, дождавшись, когда конвой подойдет поближе.

По стеклу перископа стекали капли воды, из-за этого очертания кораблей были размытыми, они колыхались, точно были нарисованы на холсте, не закрепленном на раме, и сейчас эту картину развевал сильный ветер.

Германцы все еще не заметили перископы и не подняли тревогу.

— Торпеды пошли.

Лодка содрогнулась, подпрыгнула, освобождаясь от трех тонн груза. Глаза ослепли от обилия света, когда перископ поднялся из воды.

Капитану почудилось, что он слышит шипение, с которым торпеды выходят из аппаратов, он видит, как крутятся их винты. Мысленно он представил, как их железные тела плывут под водой, а их цель он и так видел, и будто торпеды — живые существа, а он может внушить им, куда надо идти, вздумай они заблудиться. Но это был звук закачиваемой в балластные цистерны забортной воды.

Разговоры прекратились. Все прислушивались, ожидая звуков взрывов, но слышали только, как скрипят борта субмарины, стиснутые давлением воды.

Капитан считал секунды, уткнувшись в каучуковый раструб перископа. Когда он чуть высовывается из воды, кажется, что ты сидишь в подвале и смотришь через мокрое окно на ноги проходящих по улицам людей.

На бледном, оттого что оно видело слишком мало солнечного света, лице выступил пот. В субмарине было слишком жарко. Моряки хватали воздух широко раскрытыми ртами, как рыбы, выброшенные на сушу.

Возле ленивых дредноутов сновали юркие эсминцы. Скорость субмарин была сравнима с дредноутами и гораздо уступала эсминцам, поэтому, если атака не будет успешной, повторить они ее просто не смогут.

Спустя целую вечность из воды под днищем «Тюрингена» вырвался столб воды вместе с огнем. Огромные куски металла, отрываясь от борта, сверкали в свете пожара, охватившего дредноут, кувыркаясь, врезались в воду, взметая пенистые столбы. Один из них угодил в эсминец, порвал бортовые ограждения, точно ниточки, смахнул с палубы несколько человек — кого покалечив, кого выбросив за борт, и теперь на палубе зиял глубокий шрам, вокруг которого были лужи крови и искалеченные тела.

Эхо взрывов прошло по воде, но их было не три, а пять, точно по дороге торпеды разделились на несколько частей. Корабли затянуло дымом и паром, они снизили скорость. Матросы на «Акуле» слышали взрывы, но не знали — попали ли они или целей достигли торпеды других субмарин.

— У нас одно попадание, — сообщил капитан.

«Две прошли мимо», — добавил он мысленно.

К этому времени на «Акуле» уже перезарядили торпедные аппараты.

— Аппараты, товсь! — И передав новые координаты, крикнул: — Залп!

Опять субмарина подпрыгнула, не закачай они несколько тонн воды, то ее начинающее ржаветь тело показалось бы над водой, похожее на тушу огромного морского существа, решившего выяснить, что же происходит на поверхности.

— Погружение!

Он видел, что с эсминцев их заметили. Они мчались к субмарине с огромной скоростью, точно летели. Поджарые, как гончие, и стремительные, как сама смерть.

Забортная вода с ревом устремилась в балластные цистерны, только бы не услышать такой звук, после того как эсминцы начнут засеивать воду глубинными бомбами.

Перископ болтало, как поплавок, который показывает, что рыба клюнула, зацепилась за крючок и никак не может освободиться. Капитан не успел втянуть его до того, как субмарина погрузилась. Когда вода заполняет перископное стекло, такое ощущение, будто тонешь, невольно задерживаешь дыхание, потому что кажется, что легкие засосут вместо воздуха соленую воду.

Острый нос эсминца был совсем рядом, прямо над ними, замешкайся они хоть чуть-чуть, он протаранил бы их, вспорол обшивку.

«Всадить бы в него торпедой». Но он юркий, по нему не попадешь, увернется, а пушка на палубе субмарины больших повреждений ему не нанесет.

Капитан смотрел на показатели глубиномеров.

Глухие раскаты взрывов наполняли воду. Этот звук бился в корпус субмарины. За ним совсем не было слышно, как с эсминца плюхнулись глубинные бомбы и стали погружаться.

Капитана сбило с ног, он упал, хватаясь за все, что подвернется под руку, лишь бы только удержаться, но рука ничего не находила. Затрещали осветительные лампы, стали взрываться от перенапряжения, как гранаты, разбрасывая осколки стекла. Свет погас, капитан очутился в кромешной темноте, в абсолютной темноте, которой на поверхности не бывает нигде, даже в закрытой комнате.

Сразу в нескольких местах корпус дал течь. Он слышал, как с шипением вода врывается внутрь субмарины, бьет тугими фонтанами в палец толщиной, так что, если подставишься под них, получишь ощутимый удар и заработаешь синяки. Вода натекала лужами на полу. Она была холодной, ледяной, но он не ощущал этого, даже промокнув до нитки, потому что мозг обжигала одна мысль:

«Они тонут! Тонут!»

От этой мысли становилось холодно, будто он ощущал кожей забортную воду.

К счастью, включилось аварийное освещение, а то в этой темноте только по звуку, только на ощупь и найдешь течь — очень это неудобно.

После разрыва глубинной бомбы прошло уже несколько секунд. Кричать, что надо заделать течь, было не нужно. Моряки уже накладывали на течи пластыри, железные щиты, крепили их подпорками.

Вода прибывала, завихрялась потоками, по поверхности плавали фрукты, буханки хлеба, одежда, а дно усыпали стеклянные осколки. Но не настолько ее еще было много, чтобы утянуть лодку на дно, хотя корпус ее все больше поскрипывал, от внешнего давления течи увеличивались, как ни затыкали их моряки тряпками.

— Продуйте балластные цистерны, — наконец закричал капитан, — и подмешайте чего-нибудь к воздуху! Застопорите машину, отключите электродвигатели!

С глубины поднялся воздушный пузырь, дыхание прятавшегося там монстра, вздулся волдырем, потом поверхностное натяжение уже не смогло его удержать, и он с хлопком вырвался наружу, растворился.

На воде плавало маслянистое пятно, обгорелая бумага, какие-то черные тряпки.

С эсминца больше не слышали, как работают винты субмарины.

Они ее потопили!

Эсминец сбросил за борт еще одну бомбу, потом развернулся, отправился к другим кораблям, гонявшимся за русскими лодками.

На «Акуле» было совсем темно, моряки смотрели вверх, точно могли там что-то разглядеть, да и будь свет включенным, там ведь небес не видно, а только потолок субмарины.

Что-то глухо ударилось в нос субмарины. Новый взрыв смял переборки, расколол стальной корпус, как яичную скорлупу, вода в несколько секунд заполнила все отсеки, и лодка стала быстро погружаться на дно, а когда добралась до него, благо было не очень глубоко, зарылась в ил, распугивая стайки рыб. Мутная пелена вокруг лодки долго не успокаивалась.