— Что — действительно приобрели? — удивилась Света.
— Чего приобрели?
— Отклики в современной… это… как ее… российской живописи?
— Ты чего, совсем дура? — еще больше удивилась старшая. — Это самое дорогое наше платье. Одних блесток, как на павлине. Точнее, на павлинихе… При чем тут живопись? Товар надо уметь впаривать! Знаешь, сколько у этих «миссок» зелени? Они же не знают, куда ее девать! Даешь спонсору _ так не даром же! Учись!
— Вот это продажинг! — искренне восхитилась Света. — Вот это, я понимаю, мастерство!
— А ты говоришь: расцветки, отклик, живопись… Главное — товар впарить! — назидательно сказала старшая.
— Да… Вот это искусство! Маркетинг. Продажинг… — зачарованно повторила Света, простая продавщица, то бишь менеджериха по продажам, из бутика на Кутузовском проспекте города-героя Москвы.
Окрестности Углича, 7118 год от Сотворения мира (1610 год от Рождества Христова), 13 января, 15.52
Метель мела так, как будто хотела выветрить душу и породить ненависть ко всей божьей природе. Инок Сергий уже промерз до мозга костей. А тут еще и подагра, проклятая, разыгралась. Ступня правой ноги разболелась так, что наступать на нее не было никакой возможности. А как идти по дороге, да еще заснеженной, не наступая на одну ногу? Но он шел сквозь метель, вопреки всем законам здравомыслия. По прикидкам Сергия, оставалось пройти всего ничего. Ведь он уже отмахал от Углича несколько верст, замерзая и покрываясь потом одновременно.
— Господи! Спаси и укрепи меня, раба твоего грешного! — прошептал Сергий, уже почти не замечавший боли в ступне. — Всегда у нас так — как надо в дорогу, так жара или метель!
На удивление среди чащобы была прокатана санями и утрамбована людьми и лошадьми приличная дорога. Поэтому не надо было преодолевать сугробы. Надо было просто усердно брести, подволакивая правую ногу, по проторенному пути. Вот только метель выдувала последние капли тепла из застуженного до последнего предела тела.
И вдруг посреди леса Сергию открылась огромная поляна, а на ней — дивной красоты монастырь. Возведен он был из дерева. Кресты на восьми куполах играли в лучах скупого солнца, которые пробивались сквозь метель. Два храма, часовню и колокольню окружали стены. Все это было немного смазано кружившимися снежинками, но Сергий понял, что дошел. Что ему не суждено замерзнуть в этих глухих угличских местах.
Последние полверсты инок как будто пролетел и упал на руки двух монахов, вышедших ему навстречу из монастырских ворот.
Гребеньки. Дом отца Алексея. 7518 год от Сотворения мира (2010 год от Рождества Христова), 13 января, 16.18
В большой комнате на первом этаже деревенского дома топилась печь и стоял стол, накрытый нарядной, вышитой скатертью ручной работы. По углам и на стенах висело множество икон, в основном — старинных. Старинное впечатление производил и сам дом — стены и потолок были в копоти, стекла замутнены. Да и снаружи дом выглядел фундаментально, но древне.
У печи суетилась высокая, статная женщина лет сорока пяти в черной юбке и серой вязаной кофте. Уже немного седые волосы были собраны в простецкий пучок.
Из погреба с банкой солений в руках вылез небольшой, но крепкий мужчина в черном подряснике. На вид ему было лет пятьдесят, а лицо приправлено небольшой, реденькой, уже почти совсем седой бородой.
Это были отец Алексей и матушка Ольга.
Они накрывали староновогодний стол.
— Как удачно я до Андрюши Петрова дозвонился! Ведь больше тридцати лет не виделись, — сказал отец Алексей и со стуком поставил банку с соленьями на стол.
— И правильно сделал, — одобрила матушка Ольга. — Сейчас повидаетесь, пообщаетесь, детство вспомните.
— Кто бы мог подумать, что Андрюха все горячие точки излазит! Такой в школе вроде тихий был!
— В тихом омуте…
— А сейчас без работы. В материальном затруднении находится.
— Ничего. Стол приличный соберем. Я холодец сделала, пирожков напекла с капустой и с яйцами и за курицей сейчас в курятник пойду, — заметила матушка.
Отец Алексей налил себе в лафитник наливки.
— А ты уже разминаешься?
— Стопочку наливочки — святое дело! Пост ведь кончился! А курицу — обязательно. Ради такого случая! — одобрил отец Алексей.
— А ты бы подрясник снял, а то наведешь на людей оцепенение. Может, они раньше с попом и не общались в домашней обстановке, — резонно заметила матушка.
— Это верно, оденусь в цивильное, — заметил отец Алексей, в который раз отметив резонность жены.
Он перекрестился и махнул наливки.
Гребеньки. Загородный особняк. 16.25
На кухне необъяснимым образом сочетались два взаимоисключающих стиля: старорусский и техно. Блестящие современные детали лихо вписывались в богатые деревянные дизайнерские решения.
Хозяин особняка, Алексей Гаврилович Дымов, крепкий мужчина лет пятидесяти, одетый по последней новорусской моде в шикарный темно-фиолетовый костюм с едва различимым, стильным отливом, инспектировал блюда. Здесь были представлены нарезка, изысканные салаты, экзотические фрукты.
Рядом стоял и давал пояснения Петрович, повар.
— Смотри, Петрович, чтобы все было по высшему разряду! — строго сказал Дымов. — Мой одноклассник приезжает, Андрюха. Впрочем, кому Андрюха, а кому и заместитель федерального министра! Андрей Сергеевич Бурундуков! От него знаешь сколько в моем бизнесе зависит? Надо так накормить, чтобы…
— Все сделаю, как на приемах в Кремле. Пальчики оближете, — заверил хозяина Петрович.
— Надо лучше, чем в Кремле! — в приказном тоне заявил Дымов. — В Кремле он небось каждую неделю трапезует. Давай постарайся. Чтобы все, как положено, чтобы все, как это… Как накроешь на стол — сматывайся. Не хочу, чтобы ты своим присутствием дам смущал. Они не жены все-таки, а любовницы. Тонко на все реагируют. Моя вон — солистка из группы «Переливчатые». Слыхал небось?
— Как не слыхать? Очень завлекательно пляшут. Искусство, натуры утонченные, — согласился Петрович.
— И чтобы моей швабре — ни слова! Зря я ее, что ли, на Сейшелы спровадил с глаз долой?
— Могила! — заверил повар.
— Смотри мне!
— И как только вы, Алексей Гаврилович, своего одноклассника разыскали? — поинтересовался Петрович и приоткрыл духовку. По всей кухне разнеслись самые слюновызывающие ароматы.
Дымов втянул носом ароматы и довольно кивнул.
— В правительстве тоже есть свои люди, — солидно заметил он и махнул предусмотрительно поднесенную Петровичем стопку ледяной водки. — Есть люди. Доложили.
— А как вы его узнаете, после стольких лет? — поинтересовался Петрович, наливая еще стопочку.
— Эх ты, темнота гребеньковская! Заместителя федерального министра за версту видать! Себе налей!
— Это да. Это вы правильно сказали, — согласился Петрович. — Омары будут — по особому рецепту, малайзийскому!
— Молодец! — похвалил повара Дымов и набрал номер по мобильному телефону. — Але, это я! Ты уже собралась? Чтобы не опаздывала сегодня! Будет заместитель федерального министра, а при нем мисс Россия этого года! Элита российская, надо думать! Так что оденься посексуальнее, сама понимаешь. Чтобы не промазать в салат лицом!
И он от души, раскатисто расхохотался собственной шутке, похлопывая при этом Петровича по плечу. Петрович улыбнулся и начал быстро-быстро шинковать лук и укроп. Дымов улыбнулся и щелкнул пальцами:
— Давай! Со старым Новым годом!
Они махнули ледяной водки.
По всей кухне призывно разносился аромат омара по-малайзийски.
Москва. Крылатское. Осенний бульвар. Частная квартира в элитном доме. 16.38
Из окна верхнего этажа элитного дома по Осеннему бульвару в престижном московском районе Крылатское открывался очень впечатляющий вид на олимпийский гребной канал. А вдали серела и играла огоньками сама столица. Огоньки были тусклые, ибо метель не только свирепствовала, но и смазывала разнообразие и блеск огней главного российского мегаполиса.
Эвелина отхлебнула из бокала розового мартини с соком оранжевого грейпфрута и вздохнула — ну до чего же мерзкая погода! Она была одета в фиолетовое кружевное белье и такой же халатик нежнейшего шелка. Грудь — четвертый номер, волосы — блондинистые, пресс — подкачанный, попка — что надо! Иными словами — мечта олигарха!
— Ну и погода, блин! А еще старый Новый год! — сказала Эвелина. — Всегда у нас так!
Она с грустью посмотрела на висевшие рядом на стене несколько больших глянцевых фотографий, изображавших группу «Переливчатые». На этих фотографиях были отображены три полуголые секс-бомбы, извивающиеся на сиене в первобытном танце.
Бывшая жительница города Кривой Рог Марина Лыкова грустила не по прежней криворожской действительности. В той жизни грустить было не о чем. Первый секс в парадном с местным лейтенантом милиции, который благоухал гуталином и дешевым одеколоном…
Первый стакан паленой водки…
Предел мечтаний — должность младшей медсестры в городской больнице, где застарелый запах старческих хвороб невероятным образом сочетался со стойким макаронным ароматом советских больничных столовых.
А в этой жизни она уже была москвичкой Эвелиной Смачной, солисткой слегка суперпопулярной группы «Переливчатые». Презентации… Корпоративы… Съемки в околомузыкальных программах…
А грустила она потому, что никто из поклонников почему-то не звонил. То ли все с женами праздник справляли, то ли уже нажрались в сиську.
— Ну и погодка, блин! — в сердцах повторила Эвелина и снова отхлебнула из бокала. — И никто, блин, не звонит. Как трахаться — так все провод оборвут! А как…
Но как раз в это время зазвонил телефон. Она взяла трубку и постаралась сделать свой голос томным и по возможности безразличным.
— Дымов, ты? Ну и чего? Заместитель министра? Федерального? Мисс? Россия? Я все поняла. Оденусь так, что все в обморок упадут. А когда я была не вовремя?! Ну бывало! А сейчас будет все… А сейчас все в ажуре. Конечно, буду вовремя!
Она решительно положила трубку и направилась к комнате с нарядами. Для нарядов, обуви и других шмоток в квартире Эвелины была предусмотрена отдельная комната. В таких комнатах обычно ютится среднестатистическая российская семья. Там висело несколько десятков платьев, брючных костюмов, кофточек, пальто и шуб. От самых простецких до самых замысловатых и супердорогих.
А у Эвелины на сегодняшний вечер появился смысл жизни.
— Посексуальней, говоришь? Видали мы разных мисс, блин! Суки! Вы у меня попляшете!
С этими словами она решительно глотнула еще мартини с соком оранжевого грейпфрута и распахнула кладовые.
Окрестности Углича. Монастырь. 7118 год от Сотворения мира (1610 год от Рождества Христова), 13 января, 16.50
Монахи буквально несли Сергия от ворот к братскому корпусу.
— Что с ногой? — спросил один из них.
— Подагра, проклятая, разыгралась, — еле выдохнул инок.
— Да ты весь продрог! — заметил другой монах. — Откуда к нам?
— Из Троицкого монастыря, с посланием к игумену Михаилу. А там и к владыке ярославскому.
— Вон оно как! Не близкий путь. Слава богу, что дошел.
— Только Божьей волей и добрался.
Конец ознакомительного фрагмента