— Ну-ну… — протянули мужики и отошли в сторону.

— Пошли! — прогорланил старший меря, и воины, обступив пленников, повторили приказ.

— А ну пошли, кулебы!

— Шевели культями!

— Пшел!

Первыми тронулись сани, а за ними погнали остальных вепсов. Мякки широкой походкой нагнал сани и бросил на Павла ехидный взгляд.

«Да, пошел, ты, сука», — в душе проводил его глава медвежьего рода. Меря высоко задрал голову и прошагал мимо, занимая место во главе колонны. Через минуту к нему присоединились с десяток воинов, которые чуть задержались подле него, а затем пятеро из них встали на лыжи и унеслись далеко вперед.

Привыкнув к жесткому ложу, ибо на дно саней не было положено ни клочка соломы, Павел стал незаметно оглядываться по сторонам. Нет, он особо не надеялся запомнить путь, по которому их везли, нет. Он решил прикинуть шансы. Насколько ему удалось присмотреться, воинов в сопровождении было четыре десятка, ага, еще пятеро ушли на лыжах… А что если это не один такой отряд шастает по вепсским селам? Может статься, что поблизости могут оказаться еще меря. Может, они идут совсем рядом, где-то параллельным курсом. В Новгород!

Пленников Павел насчитал ровно двадцать два человека, включая их с Юски. В основном мужики и отроки. Шли в цепочку, по одному, со связанными за спиной руками. Да к тому же шею каждого обхватывала крепкая веревка и цеплялась за ошейник позади идущего. М-да, опутали знатно — не дернешься. Собственно по тусклым взорам вепсов Павел понимал, что дергаться ребята не намерены.

Они шли, шли… поддерживая особо уставших, чтобы не упали. Упасть — значило остаться в снегу навсегда, видимо, вепсы это прекрасно понимали. И они шли, шли… лишь изредка поднимая глаза, и тогда Павел отворачивал голову от их взглядов. Конечно, они с Юски устроились лучше их. А они, шли, шли…

Но ведь Павел ни о чем меря не просил. Да и не хотел просить усаживать его и Юски в сани.

К полудню один из пленников не выдержал и упал. Вепсы подхватили его и еще несколько сотен метров пытались тащить на себе. Но колонна от этого замедлила шаг, и меря быстро заметили причину заминки.

— Что эя у вас? — громко вопросил один из охранников, переводя копье в боевое положение.

И тут как на грех обернулся детина. Старший меря мгновенно оценил ситуацию.

— Стой!

Дальнейшего Павел видеть не хотел. Он отвернулся и закрыл глаза. До его слуха донеслась короткая ругань, а затем тихий, сдавленный стон — все кончено. Воображение живо нарисовало смертельную картинку. Вот измученного пленника отвязали от всех прочих, отшвырнули в сторону и добили ударом копья в грудь. Его тело останется здесь, у обочины лесной тропинки, на растерзание хищникам, а колонна пойдет вперед. И кто знает, сколько еще трупов оставит позади себя эта процессия.

— Пошли! — раздался голос старшего меря.

И Павел ощутил, как сани вздрогнули и потянулись вперед.

К вечеру их нагнал еще один отряд воинов в волчьих шкурах, в количестве двадцати человек. Павел успел и их пересчитать, так, ради чистого любопытства. Из этого же любопытства он рассмотрел, что вновь прибывший отряд пришел не с пустыми руками. На плечах воины несли длинные свертки шкур с торчащими оттуда босыми ногами.

— Стой! — подал сигнал Мякки, и колонна замерла.

— Что это? — с тревогой спросил Павел, толкая в бок Юски.

Тот обернулся.

Старший меря, состроив довольную физиономию, двинулся навстречу гостям. Короткий обмен приветствиями — и свертки шкур опустили на снег.

— Эй, мякиса, что нового? — пнув один из сверт-ков, спросил Мякки.

— Ламмас, оров, евчен — выбирай! — почти хором ответили прибывшие и заржали в голос.

— Ооо, — облизывая губы, протянул детина, — разворачивай!

Павел переглянулся с Юски, уж больно похожи были произнесенные меря слова на вепсские эпитеты, коими мужчины бепся ласково именовали своих жен, сестер, любимых — лебедушка, белочка…

Воины мгновенно распутали веревки и развернули шкуры. Девушки испуганно сжались и прикрыли руками лица.

— Ооо, — довольно протянул Мякки, — хорошо, мякиса, очень хорошо!

Он внимательно осмотрел живой товар и, кажется, остался доволен.

— Ночуем здесь! — проголосил старший меря, не отрывая глаз от девушек.

* * *

Этой ночью уснуть пленникам не давали истошные крики насилуемых девушек. Меря хохотали, ругались, толкали друг друга за право быть следующим.

Что перенесли девушки за эту ночь, одним богам было известно. Пленников намеренно отвели подальше в сторону и окружили надежной охраной. Воины, находившиеся на страже, все время беспокойно маячили туда-сюда и, облизывая губы, поглядывали в сторону костра, где их приятели предавались плот-ским утехам, уроды!

Вадим слышал, как пленные вепсы от бессилия скрежетали зубами, а некоторые скулили, словно побитые псы. Их можно было понять…

Павел старался забыться, не думать, не слушать, не смотреть по сторонам. Его руки были связаны впереди, и он подтянул их к ушам, стараясь хоть как-то заглушить истошные крики. Но нет, не помогало.

Лежавший рядом Юски, так тот и вовсе извелся, ворочался и шептал что-то себе под нос, не иначе молитвы…

Для их караула пришла смена.

— Идите, еще осталось и вам, — весело проговорили сменщики, и охранение, на ходу развязывая ремни, помчалось к костру.

Наконец все стихло, почти… Обсудив ночное приключение, воины в волчьих шкурах улеглись спать, и лишь женские стоны и всхлипывания едва доносились до слуха пленных вепсов.

— Заткнитесь там! — пробасил детина, и наступила тишина.

Тревожная и нудная… Эта ночь тянулась бесконечно долго, до противного долго. Павел не мог заснуть, в голову лезли мерзкие мысли, они, как черви, дырявили мозг, глодали, не давая покоя. Рядом беспокойно ворочался Юски, видать, и его одолевало нечто похожее…

Глава медвежьего рода слышал, что и пленным вепсам эта ночь не принесла сна, такие дела…

И сколько еще таких ночей предстоит пережить, пока их догонят до Новгорода, Павел не знал. Да и не хотел знать… Может, в граде словенском что-то решится? Может, там он найдет Вадима.

Сколько еще ночей? Сколько дней?

* * *

На следующее утро из десяти девушек две не встали — умерли, надо ли говорить от чего…

Павел при дневном свете увидел их лица, всех оставшихся восьмерых. Нет, их не били, ну почти не били. Лица их опухли скорее от пролитых слез, чем от кулаков меря. Но вот одежда… ее на них почти не осталось. Почти вся порванная в клочья, она свисала лохмотьями, едва прикрывая плоть. И как они пережили в этих дерюгах морозную ночь, Павел недоумевал.

По знаку главаря воины в волчьих шкурах все же накинули на плечи девушкам какие-то тряпки.

— Шагайте! — ткнули их в спину.

Восемь вепсских пленниц заняли место в общей колонне. Им так же заломили руки за спину, связали и продели веревку в ошейнике, накрепко сцепив их в единую цепочку.

— Пошли! — донеслось спереди, и Мякки первым занял место во главе отряда.

Кормить пленников в это утро не стали…

Эх, далеко ли ты, Новгород?..

Часть вторая

Враги

Они кругом… они следят,

Как ты пройдешь сквозь эту страсть.

Они вот там… они глядят,

Как ты стараешься упасть.

Они везде… они кричат

Тебе в лицо… и ждут,

Когда ты перестанешь ждать.

Глава первая

Князь Вадим

Кадры решают все!

Но если не все, то многое…

Под чутким присмотром деда раны Вадима потихоньку затягивались, боль отступала. Снова хотелось жить и радоваться.

Через три дня, как и обещал, старик разрешил Вадиму подняться и, слегка поддерживая его за руку, помог выйти во двор. Было по-осеннему прохладно, но солнце ярко светило, одаривая землю последним теплом. Вадим прищурился, за долгие дни в полутьме избы он совсем отвык от солнечного света. Дед усадил его на скамейку подле дома.

— К ночи, не иначе, будет мороз, — почти обыденно изрек он, усаживаясь рядом, — а к завтрему жди неведрия.[Неведрие?— пасмурность, ненастье.]

— Возможно, — почти равнодушно отреагировал Вадим.

— Твои раны быстро заживают. Скажи — нет ли на тебе наговора?

Вадим покосился на деда, но рассказывать про шаманство Коди не счел нужным.

— Не желаешь говорить — ладно, — словно уловив его мысли, ответил старик, — я и так вижу, что на тебе наговор есть.

— Это что-то меняет?

— С твоим другом придется еще повозиться, — проигнорировав его вопрос, продолжил дед, — думается мне, что две, а то и три седмицы, и вы сможете уйти.

— Мы с Валуем благодарствуем тебе за твои хлопоты, — склонив голову, ответил Вадим.

— Да-да, — задумчиво выдавил старик.

Вадим покосился на него. «Ну же, давай, дед, говори, не томи», — мысленно поторопил его юноша, и тот, словно прочитав его мысли, неожиданно спросил:

— Ты знаешь, кто ты?

«Опаньки, вот это поворот», — пронеслось в голове Вадима, а вслух он ответил:

— Конечно.

— Что-то робок твой ответ…

— Странные твои вопросы. И вообще, к чему все это?

— Странно то, Вадим, что ты — это я!

Новгородский десятник, в недавнем прошлом ролевик из Питера Вадим Хлопин от удивления широко раскрыл рот:

— Да ну… не может быть?

— Не веришь? — испытующе спросил дед Вадим.

— Ты, верно, смеешься надо мной? Но позволь спросить, если я это ты, то кто же тогда ты?

Старик мягко улыбнулся:

— Я Вадим, князь Белозерский.

— Да ну… не может быть?

— Я князь Вадим Белозерский, а ты, Вадим, мой сын, — с гордостью подтвердил старик, как отрезал.

Вадим улыбнулся в ответ краем губ, он хотел было сказать, что это совершенно невозможно. Он, рожденный в двадцатом веке, никак не мог быть сыном человека, живущего в девятом столетии. Хотя мысль о княжеском происхождении все же была лестной.

— Не княжич я и даже не боярский сын, — обыденно изрек Вадим, — простой я человек, десятник князя новгородского Боривоя.

— Ты не понял. А знаешь, как меня в народе прозвали? — неожиданно спросил дед. — Старым! Я уже так давно топчу свои ноги, что и сам позабыл, сколько мне лет.

— Так радоваться надо, что живете.

— Ты думаешь, это благость, видеть, как один за другим умирают твои родичи, жена, как уходят твои други и соратники. Нет, Вадим, — это тяжелая ноша. Я не могу умереть, покуда не будет у меня сына.

— Вы меня вконец запутали. Я-то тут при чем?

— А что ты меня на вы называешь? — удивленно спросил старик. — Я тут, кажись, один.

Вадим спохватился. Он совершенно забыл, что в этом времени всем, и даже князьям, говорили ты. А знаменитое выражение «иду на вы» означало — иду на вас всех! Он спохватился и тут же исправил свою оплошность:

— Прости меня, княже, это я от ран еще не оправился. И все же, при чем тут я?

— Все мужчины нашего рода могут жить, сколько пожелают сами. Это великий дар богов. Не спрашивай — я не ведаю этой тайны. Да и, наверное, никто ее не ведает. Но, — он многозначительно приподнял указательный палец правой руки, — но все мужчины в нашем роду бесплодны. Поэтому я не могу иметь родных детей, однако закон велит мне принять сына, которого укажут боги.

— И что, боги указали на меня?

— Конечно, — встрепенулся дед, — ты носишь священное имя князей Белозерских, тебя прибило к берегу на ладье, когда я молил Сварога послать мне сына… а еще твои раны кудесным[Кудеса — волшебство, отсюда часто знающих в травах и обрядах людей именовали кудесниками.] образом заживают.

— Меня шаманка чудинская заговорила, вот и весь сказ…

— От железа заговор есть. Тебя либо совсем вражье оружие не тронет, либо… Раны твои затягиваются по воле богов, и не каждый может гордиться подобным… Этот дар сидит в тебе, — князь ткнул пальцем в грудь юноши. — А шаманка твоя только пробудила природную силу.

— Ты хочешь, княже, чтобы я стал твоим приемным сыном?

— Ты им уже почти стал — это воля богов, а противиться ей не под силу ни одному смертному.

— Ну, я не знаю…

— Это не кривда, Вадим, а чистая правда. К тому же я предлагаю тебе не гончарную лавку в Новогороде, а целое княжество. Ты согласен?

— Но я же десятник князя Боривоя…

— Об этом после, — отмахнулся старик, — да и какая в том нелепица, когда ты сам будешь князем. Что тебе тот Боривой? Соглашайся! Ты избран богами, а не людьми — это твой путь, Вадим. Запомни: твой путь — путь князя.

— Предположим, что я согласен. Вот только…

— Что же тебя тревожит?

— Княжество, это, конечно, хорошо… но… быть бесплодным… как-то не очень радует. Ты уж прости, княже, но как без потомков, наследников?

Вадим Старый улыбнулся одними глазами.

— Все, кто живет на твоей земле — твои дети, разве этого мало? А наследника ты обязательно найдешь. Ведь я нашел тебя! И поверь, придет время — от желающих отбоя не будет.

— Вот в это-то я верю…

— Так что смотри — выбирай с умом, когда придет твой черед.

— И что, до этого я смогу жить сколько хочу? — с иронией поинтересовался Вадим.

— Да, — серьезно ответил князь, — ну… если только в бою не срубят.

«Вот она, горькая правда, — хмыкнул про себя юноша, — ну, лучше уж правда… хотя быстро сказочка закончилась, а я уже и уши развесил…» Он задумался, но лишь на миг. Где-то над головой раздались фанфары и заиграл парадный марш — тум-туру-ру-рум-тум! Ты — князь! А вот это совсем неплохо. Вадим зажмурился и тряхнул головой, прогоняя сладкое наваждение.

— Хорошо, княже, — я согласен. Что нужно делать?

— Нужно совершить обряд перед богами, и тогда они отпустят меня, — с облегчением ответил старик.

«Чудны дела твои, Господи, — подумал юноша, — из грязи да в князи, вот чувствую, что есть подвох, но в чем?»

* * *

Ничего нового Вадим после обряда не ощутил, никаких изменений в себе, хотя старик и говорил о природной силе богов, что наполнит его сердце, и что-то там еще, бла, бла, бла… Собственно и сам обряд, до боли простой, не произвел на юношу должного впечатления. Князь Вадим привел его к покореженному дубу, подле которого стоял грубо вытесанный истукан — Сварог. Старик упросил Вадима почтенно кланяться идолу, а затем, выпрямившись во весь рост и, приняв горделивую осанку, представил древнему богу своего сына. В смысле произнес вслух:

— О великий отец, прими сего княжича в наш род!

После чего князь принялся неистово молиться. Впрочем, в его бурчание Вадим особо не вдавался. Его больше заботили намеки князя, а то, что он чего-то не договаривает — это уж к бабке не ходи.

После молитвы князь увел Вадима обратно в избу. Внутри было тепло, они вдвоем еще с раннего утра растопили печь. Вадим подошел к ложу Валуя. Проверил — спит.

— Не тревожь, — предостерег его князь, — я ему отвару дал, теперь долго спать будет.

— Ну, ему только на пользу, — кивком головы поблагодарил юноша.

— Садись за стол, — предложил Вадим Старый, — надо закончить обряд.

Вадим посмотрел на стол, где под ярко горевшей лучиной стоял дышащий паром горшок с кашей. «И когда только он успел», — подумал нареченный сын Белозерского князя и сел напротив старика.

— Давай-ка каши поедим, — князь первым взял ложку и запустил ее в горшок.

Вадим последовал его примеру — каша была хороша.

Отъев совсем немного, князь демонстративно отодвинул горшок в сторону и водрузил на стол длинный сверток.

— Вот, — указал он на предмет, — это теперь твое — владей по праву.

— Меч, — догадался юноша.

Старик аккуратно развязал шнурок на свертке и со священным трепетом развернул тряпицу.

— Се стяг Белоозера, — сказал он, проводя рукой по старой материи.

Новоиспеченный княжич тоже прикоснулся к реликвии, на выцветшем полотнище едва угадывался красноватый оттенок.

— Когда-то оно было красным, как наша кровь, — с придыханием изрек князь.

Рука князя еще раз прошлась по полотнищу и замерла на вышитом изображении.

— Трезубец, — тихо прошептал юноша, различив под рукой потертые нити рисунка, а в памяти моментально возник образ Рюрика, легендарного князя руссов. Да, именно у Рюрика был такой же стяг!

Как и полагалось, трезубец имел когда-то золотой цвет, но сейчас нити потускнели и местами разошлись…

— Что?

— Я говорю, на вашем стяге трезубец.

— Какой трезубец? — не понял князь.

— Вот же — этот знак… трезубец…

— Это ястреб Рарог — птица с огненными крыльями… вестник Сварога!

— Ну да, — согласился юноша, — я и говорю… похоже на трезубец…

— Рарог, летящий сверху вниз, дабы поразить наших врагов. Запомни это крепко.

«Прямо философ», — подумал Вадим, но тут его взор упал на меч.

— Можно?

— Теперь это твой меч — владей, — с гордостью изрек князь и протянул меч юноше.

Вадим осмотрел ножны. С виду совершенно обычные — деревянные, обтянутые потертой темно-красной кожей. По всему видно, что древние. Однако Вадим не придал особого значения простоте отделки, вернее ее полному отсутствию. На ножнах не было ни золотых, ни серебряных, ни даже бронзовых накладок, не было даже узорных шнуровок и тисненых аппликаций. Но Вадим почувствовал суть меча. Он обхватил рукоять. Приятное тепло распространилось по ладони и пошло вверх по предплечью. Вадим осторожно потянул меч из ножен. Хищное лезвие, словно дракон из пещеры, поползло вверх, отбрасывая от полированной поверхности блики горящей лучины.

— Хорошая работа, — похвалил юноша неизвестного мастера, когда клинок полностью покинул ножны.

От восхищения Вадим, не отрывая глаз от меча, встал и, сделав пару шагов по избе, взмахнул клинком, разрубая воздух.

— Хорошая работа, — повторил он, — легок и баланс отменный.

— Ты еще больше удивишься, испытав его в бою, — разделяя его восхищение, подал голос князь, — рубит врагов, что косец траву. Этот меч мне достался… ах, давно это было… — устало вздохнул старик. — По преданию сей меч выковал сам Сварог!

— О как! — воскликнул Вадим. — ну, раз сам Сварог, тогда — да! Никакой ворог нам не страшен! Если с нами боги, то кто против нас!

Князь хмыкнул, но промолчал, а Вадим, вложив клинок в ножны, сел на место.

— Славный меч, — еще раз похвалил новоиспеченный княжич.

Князь в ответ многозначительно прикрыл глаза.

Мысли в голове юноши быстро сменяли одна другую, все же взращенный в мире глобальных скоростей молодой мозг обрабатывал много больше информации, нежели мозги здешних обитателей.

«Так. Князь Белозерский Вадим по прозвищу Старый… что-то я подобное припоминаю. Нет, ну точно, в какой-то летописи был сей славный муж. Вот только в какой? Впрочем — не важно, не суть. Так. Он меня, значит, в сыновья определил. Ладно — будь по-вашему. Сейчас, главное, Валуя на ноги поставить, а там можно и Пашку сыскать. Обязательно сыскать. Так. Что еще? Ах да…»

— Княже, — с достоинством обратился Вадим, — ты обещал поведать мне о находке.

— Так вы мои находцы, — ухмыльнулся старик в усы, — вы, ладья и еще мешок…

Вадим скорчил гримасу и помотал головой, — мол, не понял.

— Рыбачил я в тот день, — признался князь, — да ветер поднялся, так бы и остался я без улова, коли не ваша черная ладья. Река аккурат уткнула ладью недалече от меня. Так я вас и нашел и перенес к себе в избу.

— А мешок? А ладья? — спросил юноша.