Глава двадцать первая

Есть в Москве два близнеца,

Хоть и разные с лица.

Их правлению Россией —

Есть начало, нет конца!

Народная загадка

— Ирида нас убьёт, — обречённо пробормотал Лев, сунул мальчику два таньга и уронил лицо в ладони.

Домулло столь же потерянно опустился рядом. Если они вернутся в палатку аль-Дюбины без её мужа, то рассчитывать на быструю и милосердную смерть будет слишком самонадеянно… Но и бежать неизвестно куда, искать по караван-сараям, где остановилась луноликая красавица Зейнаб, тоже смысла не имело. Эта девица свою часть работы помнила назубок, а значит, гарантированно повела «клиента» на совершенно левую хату.

— Что будем делать, братан?

— Ждать, — твёрдо решил Ходжа, кивком головы указывая на только-только зашевелившихся тёщу и зятя. — Мы пойдём за ними, и да поможет нам Аллах вернуть беднягу Ахмеда до того, как им воспользуется эта ненасытная Зейнаб…

— А если они пойдут в другую сторону?

— Вряд ли, друг мой, путь их шалостей известен: они заманят его в чей-то дом, опоят банджем, ограбят до нитки и сбегут. Ни Зейнаб, ни Далила доселе не замечены в убийстве мусульман.

— Но она может узнать его?!

— Вай мэ, сколько времени прошло, — недоверчиво поморщился Ходжа. — У женщин короткая память на мужские лица, а пьяный Ахмед-купец никак не похож на Ахмеда-башмачника.

— Будем надеяться, — вынужденно согласился Лев и приложил палец к губам: родственники-уродственники зашевелились.

Старуха пришла в себя первой, растолкала каирца, огляделась в поисках дочери и, узнав от чайханщика, что молодая госпожа ушла с приезжим багдадским купцом, сразу успокоилась.

Далила и Али покинули чайхану, не заплатив по счёту, на улице их ждал десяток крепких парней с кривыми саблями, так что хозяин, выскочивший было следом, молча стерпел убытки. Зато за таким отрядом было легко следить даже столь незадачливым шпионам, какими являлись наши герои.

Быть хорошим вором — это, конечно, включает в себя умение не светиться где не надо, но искусство профессионального филёрства совсем иное. Вот и Ходжа гораздо лучше умел скрываться сам, чем преследовать скрывающихся, а охранники племянника Шехмета оказались людьми опытными.

Раза три соучастники чуть не спалились. Сначала Льву пришлось изображать пьяницу, «журчащего» у чужого дома, потом Ходже пришлось падать в канаву плашмя, пока не засекли, а в третий раз они вообще были вынуждены обниматься так страстно, что обернувшийся Али Каирская ртуть даже сплюнул от омерзения. Но хуже всего, что дорога привела их к казармам городской стражи, где тёща и зять разделились. Старая аферистка безбоязненно пошла дальше, в глубь тёмных переулков, а мужчины скрылись за воротами.

— Ахмеда там наверняка нет, — шепнул разгорячённый погоней москвич. — Валим за тёткой, пенсионерка нас точно выведет на след.

Домулло был того же мнения. Они, уже не особенно прячась, но и не выпуская из виду сгорбленный силуэт, прошли, наверное, ещё две улицы, прежде чем старуха остановилась. Она дважды постучала в дверь дома установленной дробью, и её впустили. Ну и? Ну и ничего более умного, кроме как полезть за ней следом, обоим торопыгам даже в голову не пришло.

— Пойду я, — чётко обозначил Оболенский. — У меня больше опыта бесшумного посещения чужих жилищ. А ты проследи за Али Каирским, не вышел ли он обратно? Как вернёшься, стой на стрёме, в случае опасности громко пой «бум-балаки-дон!».

— Разумное решение, — охотно признал Ходжа. — Но ничего, если для ночного пения я изберу менее танцевальную мелодию?

— Да ради аллаха! Хоть колыбельную из «Спокойной ночи, малыши», только как можно громче!

Насреддин кивнул, безропотно подставил спину, и Лев, опершись на неё коленом, ласточкой взлетел на высокий глинобитный забор.

— Собак вроде не видно. В доме все спят, но в угловой комнате горит свеча. Бди тут, я быстренько украду Ахмеда, и делаем ноги!

В целом я готов согласиться — это был единственный разумный план на тот момент. Возвращаться в палатку Ириды для скорбного сообщения о пропаже её мужа, которого они же сами и сманили «посидеть по-пацановски», означало неминуемую и небыструю смерть от тяжёлых телесных повреждений. Если бы спросили Оболенского и Ходжу, кого они больше боялись — визиря, Шехмета, его племянника с тёщей и женой или плечистую молодую маму из далёкого горного кишлака, ответ был бы очевиден.

Но всё же Лев, хоть и старался соблюдать все меры предосторожности, явно торопился спасти старого друга, потому как ни разу даже не чухнулся. (Что ж, ему так легко всё удавалось!) Впрочем, шорох сзади он услышать успел и даже успел обернуться, так что тяжёлый удар пришёлся не по затылку, а в лоб! Дальше были сплошные искры и звёздочки. Если хоть кого-то из вас, уважаемые читатели (не приведи аллах!) били по голове так, что вы теряли сознание, то вам известно, что человек в таком состоянии либо проваливается в чёрную яму небытия, либо его накрывает плотное подобие сна. В нашем случае имело место второе.

Лев всегда любил смотреть на звёзды. Раньше он воспринимал их как нечто одушевлённое, безмерно далёкое и одновременно очень близкое, словно дальний-предальний родственник, седьмая вода на киселе, но вот встретились один раз и почуяли родство душ. Иногда ему казалось, что и звёзды тоже понимают его. Ласкаются, утешают, о чём-то шепчут, спускаясь пониже и забираясь даже во сны.

Впрочем, нет. Вот как раз во снах-то звёздочки куда чаще пытались с ним заговорить, особенно одна, настырная, тяжело дышащая прямо в ухо ароматами вина и плова. Кроме того, у неё почему-то был голос Насреддина.

— Лёва-джан, проснись, пожалуйста, а то эта старая карга сейчас вернётся и нас зарежет!

— Мм… — сонно причмокнул Оболенский, и звезда-домулло мигом отшатнулась в сторону:

— Вот только свои сладкие губы на меня раскатывать не надо, э?! Просто встань и спаси нас обоих. Я же из-за тебя попал в этот страшный дом…

Бывший москвич собрал волю в кулак, мысленно выматерился, приказал себе проснуться и открыл глаза.

Увиденное не обрадовало.

Хотя, конечно, всегда есть что-то хуже, но… Лучше б было лучше! Пустая комната, лунный свет из раскрытого окошка, на полу лежит связанный Ходжа, и сам Лев тоже не может пошевелиться.

Во-первых, потому что башка болит, как после крутого корпоратива, начавшегося в офисе, перешедшего в ресторан, оттуда в сауну, а закончившегося в отделении. Во-вторых, типа тоже связан не хуже друга.

И что прикажете делать в такой ситуации?

— Так, давай без паники…

— Почему?

— А смысл? — попробовал пожать плечами Оболенский. — Я шёл сюда за старой мымрой…

— Не оскорбляй уважаемую женщину, о непочтительный, — громко потребовал домулло, шёпотом добавив: — Ибо эта злобная старуха может нас подслушивать…

— В общем, искал тут Ахмедку. Не нашёл. Да, собственно, и не успел, меня вырубили чем-то тяжёлым по башке из-за угла. А ты-то чё сюда припёрся? Ты ведь должен был проследить за племянником Шехмета.

— Воистину так. Но он ушёл к себе в казармы и, как мне показалось, уснул. Тогда я решил пойти к тебе и помочь, если что. Ничего подозрительного заметно не было, петь оказалось не о чем. Но вот ворота дома были открыты, я очень осторожно просунул голову, а там…

— Тоже словил по маковке?

— Чалма спасла мою всё ещё молодую жизнь, — горько подтвердил Ходжа. — Поэтому, хвала аллаху, я пришёл в себя раньше тебя, э-э!

— Нашёл время дразниться…

Глава двадцать вторая

Тёщ много не бывает, но и мало не покажется.

Надпись на перстне царя Соломона

— О, время у вас ещё есть, — раздался тихий и язвительный голос из темноты. — Высокородный Шехмет и его недалёкий племянник Али, чтоб страдающий перхотью шайтан плюнул ему в чай!.. подоспеют через несколько минут. Они готовились долго ловить вас, бесстыдные обманщики и оскорбители моей нежно любимой доченьки. Да умножит Всевышний её красоту тысячекратно и да найдёт она себе более достойного мужа, чем этот задохлик из Каира!

— Тёща, — не сговариваясь, с горькой, только мужчинам понятной интонацией выдохнули пленники.

— Молчите, лукавые иблисы! — ощерилась старуха Далила, и в комнате словно дохнуло могильным холодом. — Не будет на мне греха в том, что визирь и Шехмет получат лишь ваши головы. Ибо если я передам вас им живыми, то воистину вы можете сбежать по дороге и попытаетесь отомстить мне…

— Нет, нет, что ты, бабушка! Мы хорошие, мы послушные, отдай нас в тюрьму! — на два голоса завопили Лев и Ходжа, потому что над ними встала непреклонная седая ведьма с лицом морщинистым, как вымя десятилетней козы, и кривым ножом в руках. На лезвии были выгравированы полумесяц со звездой. Быть может, впервые звезда показалась моему другу совсем не ласковой, а даже агрессивной…

— Но если я пощажу вас, будет ли мне за это уготована награда? — невзирая на вопли Ходжи о пяти (семи, десяти, двадцати!) тысячах зарытых таньга, задумчиво бормотала Далила. — Боюсь, что нет. Мужчины заберут вас, передадут визирю, тот отдаст ваши жизни палачу, а кто вспомнит о бедной вдове, врождённым хитроумием и крепкой палкой изловившей Багдадского вора и возмутителя спокойствия? Никто не вспомнит. А если я подам лишь ваши головы на блюде, то воистину мир запомнит моё имя! Не кричите так громко, глупцы, вас никто не услышит. Я пошла за подносом…

Последующие пять — десять минут оба здоровых мужика катались во все стороны, извиваясь как червяки, тихо переругиваясь и скуля, словно щенки без мамы. Увы, вязать узлы тётка умела, верёвки были надёжными, и единственное, чего добились наши отчаявшиеся герои, так это умудриться каким-то образом встать. Правда, едва держась на ногах и в скрюченных позах, но всё-таки. Умирать лучше стоя, это достойно мужчины. Хотя если хорошенько подумать, то смерти абсолютно без разницы, в какой позе вы её встретите. Она тоже привыкла приходить без церемоний…

— Ну вот, — объявила вернувшаяся с большим деревянным блюдом старая ведьма. — Готовьтесь предстать перед Всевышним, и пусть он сам своей божественной рукой направит ваши проклятые души в пекло. О ангел смерти Азраил, приди, тебе приношу я эту жертву!

— О добродетельнейшая из женщин, сиятельная Далила! Позволь нам хоть помолиться напоследок. Будь милосердна, и да будет милосерден к тебе Аллах!

— Э нет! Знаю я ваши молитвы, хитрецы, — неприятно улыбнулась старуха. — Я сама…

Её перебил нервный крик осла на улице. Лев и домулло невольно вздрогнули, милый сердцу далёкий голос родного Рабиновича они бы узнали из тысячи.

— Услышишь крик осла, знай, что рядом шайтан, — недовольно пробормотала злобная тёща Каирской ртути и шагнула к окну задёрнуть занавеску.

Что она там конкретно увидела, осталось загадкой, но с воплем ужаса тётка выпала в оконный проём, чудом зацепившись подолом за какой-то ржавый шкворень.

— Это наш шанс, — сипло объявил Лев, падая на спину рядом с тем блюдом, на котором лежал тот самый нож. — Щас захвачу, братан… Эх, пальцы затекли… О, взял, взял! Вались сюда же!

Как они только друг друга не порезали, избавляясь от верёвок, ума не приложу. Но внизу, у ворот, уже раздавались мужские голоса, слышались отрывистые команды и бряцанье оружия.

— Куда? — переглянулись пленники и дружно решили: в окно! Всего-то второй этаж!

Призывный ослиный крик поторопил их. Друзья рванулись вперёд и наконец-то собственными глазами увидели то, что так перепугало Далилу-хитрицу, многоопытную обманщицу со стажем и развившимися маниакальными наклонностями на почве «неудачного» брака дочери…

— Иа-а-а! — Прямо за окном, крепко стоя на старом ковре, парил белый осёл, горделиво задравший хвост. А внизу, под ним, на глинобитной улочке наворачивал круги верный Рабинович.

— Хвала нашему эмиру! — чуть не прослезился Ходжа. — А очучан-палас выдержит троих?

— Увидим, — кратко ответил Лев, в длинном прыжке приземляясь прямо на спину белого ишака.

Мгновение спустя до них долетел и Ходжа, правда, менее удачно… Но он сумел вцепиться в переднюю ногу эмира и крепко держался, не разжимая пальцев, пока ковёр не спустился вниз. Тройной вес всё-таки был ему не под силу.

Тихо воющая сквозь зубы Далила-хитрица так и висела на гвозде ногами вверх, очень осторожно посылая яркие мусульманские проклятия вслед её улепётывающим жертвам. Громко она уже не могла, боялась, что гвоздь не выдержит…

— Секундочку, напарники, — упёрся Лев за первым же поворотом. — Куда так втопили? Я хочу ЭТО слышать!

— Чего тебе ещё надо, неразумный?

Оболенский показал другу кулак, все навострили уши и были достаточно вознаграждены. Слышимость оказалась отличнейшей…

— О злонамереннейшая из тёщ, куда ты спрятала Багдадского вора и зачем столь бесстыдно висишь тут ногами кверху?!

— Заткнись, грубиян! Не тебе, сын плешивого шакала и самки павиана, которого безответственные родители забыли задушить ещё в колыбели, учить меня жизни! Два безбожника были у меня в руках, и, если бы не пролетающий под окном белый осёл, я бы…

— Воистину, Аллах поступил с ней немилосердно, лишив разума, — сострадательно прогудел тяжёлый голос Шехмета. — Али, племянник мой, ты можешь расторгнуть брак с дочерью этой женщины. Ибо она безумна, а такое передаётся по наследству. Хотя, может быть, конечно, просто назюзюкалась…

— Такое бывает, — почтительно признал хор голосов, видимо, верных стражников.

— Да я плюю на вас, отродья греха и бесстыжие охальники, пялящиеся на нижние штаны достойной вдовы, которая-а-а…

Раздался треск рвущейся ткани, короткий визг, шум падения одного тела на другие, грохот оброненных щитов, изысканные восточные ругательства и плохо сдерживаемый крик души:

— Вай дод, она отдавила… мне… такое место!.. Дядя, ну хоть теперь мы можем посадить её за нападение на городскую стражу?!

…Оставаться и дальше за углом было слишком рискованно, по большому счёту наши герои уже услышали всё, что хотели. Лев кивнул эмиру, тот притопнул копытцами, что-то фыркнул, опустив умную морду, и летающий ковёр, повинуясь истинному хозяину, беззвучно двинулся дальше.

Тихо хихикающий Насреддин разжал руки и ловко плюхнулся прямо на спину Рабиновичу, вроде ничего себе не отбив. Тот только сдержанно крякнул, но вес выдержал, крепко расставив сильные ноги. Все прекрасно понимали, что стражникам сейчас не до них, поэтому двинулись в путь, не особенно скрываясь. Но и не шумя, естественно, ночь уже, люди же спят…

Как я понимаю, первым беспокойство о своих отчаянных хозяевах ощутил именно лопоухий Рабинович. А может, ему просто стало скучно и он подбил эмира Сулеймана прогуляться по ночной прохладе? Боюсь, что правду мы никогда не узнаем. Старый ковёр, кстати, так и оставался приторочен на спине белого ишака, уж он-то прекрасно понимал, какое это ценное имущество.

Можно лишь предположить, что разгуливающие по Бухаре непарнокопытные чисто случайно натолкнулись на знакомый запах и, быть может, даже успели заметить, как Ходжа входил в ворота какого-то чужого дома. Всё остальное вы знаете, детали и конкретику оставим для знатоков ослиной психологии и специалистов по восточному фольклору. Так как лично я не являюсь ни тем ни другим, то предпочёл просто поверить…

Глава двадцать третья

И самую глупую голову иногда спасают красивые ноги…

Мэрилин Монро

Однако же чудесная история об эмире Бухары, волей злых чар превращённом в белого ослика, Багдадском воре Льве Оболенском и пересмешнике Ходже Насреддине разворачивалась, произвольно меняя сюжет во все стороны, не сообразуясь с законами жанра и не особо утруждая себя банальной логикой. Сказка как очень своеобразный и, быть может, древнейший вид устного пересказа реальной истории никогда не пыталась выдать себя за правду.

Вы не поверите, но первое время пребывания у меня моего восточного гостя я не особо пытался выяснить, тот ли он, за кого себя выдаёт. У него не было никаких документов, но если он действительно тот самый Ходжа, то откуда и взяться паспорту или свидетельству о рождении?! С другой стороны, он довольно чисто говорил по-русски, с акцентом конечно, но всё-таки…

Он не шарахался от современных вещей, не пугался телевизора, не пытался поставить на газ электрический чайник, не подпрыгивал при звонке моего сотового, не боялся войти в лифт. Он простодушно радовался всем незнакомым вещам, как ребёнок новым игрушкам, и, кажется, искренне наслаждался самим фактом познания нового мира. В мечеть ходил два раза, я сам вызывал такси, чтоб его отвезли помолиться. В первый раз он вернулся к дому практически на руках восторженной толпы мусульман, скандирующих: «На-сред-дин! На-сред-дин!», и мне его едва вернули. Не знаю, что он им там наплёл, но люди расходились с песнями, улыбаясь прохожим, подбрасывая вверх каляпуши и тюбетейки, потому что у всех был праздник!

Во второй раз он прибежал один, бледный, как алебастровая штукатурка, забился под диван и оттуда упрашивал меня, ради аллаха, никому не открывать! Оказалось, он довёл своими шуточками почтенного священника, да ещё не постыдился по примеру дедушки Хайяма спереть молельный коврик! И от самой мечети восемь кварталов за ним гневно гнался сам мулла-хезрет, потрясающий кулаками, и шестеро его подручных. Благодаря моим связям конфликт удалось замять, но коврик мы, разумеется, вернули.

А теперь вновь вернёмся к главному герою нашего трёхтомного повествования, ко Льву Оболенскому. Хотя лично мне сейчас уже начинает казаться, что не такой уж он и главный герой…

Вся кавалькада притормозила в глухом переулочке, шагах в двадцати-тридцати от полосатой палатки башмачника и его семьи. Внутри горел тусклый свет медной лампы. Малышка Амударья наверняка спала, а вот её мама бодрствовала, сама с собой играя в шахматы в ожидании верного мужа. Судя по всему, ложиться спать она и близко не собиралась…

— Ну что, кинем жребий, самоубийцы?

— Зачем жребий, уважаемый, давай сразу запустим туда Рабиновича!

— Да, его она не убьёт. Может быть. А может, и… Стоп, так он же осёл, он всё равно ничего ей объяснить не сумеет!

— Вай мэ, зачем так говоришь? Зачем оскорбляешь недоверием это дивное создание, самим Всевышним ниспосланное, дабы сегодня дважды спасти нам жизнь!

— Ходжа, уйми дурацкий пафос… Никуда он не пойдёт и ничего ей не скажет. Иди ты.

— Почему я?

— Потому что… потому! Вы всё-таки братья-мусульмане, семьи большие, а у нас в Москве и так никакая рождаемость, чтоб рисковать таким полезным производителем, как я…

— Иди ты!

— Почему я?

— Лёва-джан, ты меня неправильно понял, я имел в виду «иди ты знаешь куда…».

Они уже почти схватили друг друга за грудки, когда могучая женская рука распихала их в разные стороны.

— Почтеннейшие, я понимаю, что вы выпили вина, но не надо так шуметь, у меня ребёнок спит, — шёпотом прорычала богатырша аль-Дюбина, кивком головы приказав следовать за собой. — Пойдёмте в палатку, расскажете, как весело провели время.

Лев и Ходжа безропотно последовали за ней, как два висельника на эшафот. Оба ослика, перемигиваясь, двинулись следом. По их хитрым мордам было абсолютно невозможно понять, что они замышляют — готовят план побега хозяев или, наоборот, нападения на плечистую Ириду. И то и другое было сопряжено с серьёзной опасностью, поэтому ослики выжидали.