Где-то я уже видел нечто подобное… Вот только вспомнить бы — где?

Александр, страшась, что полученное после невероятного напряжения сил четкое изображение внутренней структуры может внезапно смазаться или того хуже — исчезнуть, отдал мысленную команду, и все, что он воспринимал в данный момент, передатчики имплантов начали транслировать в режиме реального времени. Приемником сигнала служили антенны вездехода, кроме того, данные принимал Кирсанов — на проекционном забрале его гермошлема открылось новое оперативное окно, где появилось распознанное разумом Александра изображение, ниже мигал символ, означающий, что кибернетической системой исследовательского скафандра ведется автоматическая запись данных.

Наконец когда изображение было зафиксировано, записано, и риск его безвозвратной потери стал ничтожно мал, Иван Андреевич высказал свое мнение, стараясь говорить кратко, чтобы не отвлекать Александра от процесса сканирования:

— Саша это похоже на схематический рисунок нейросети.

Изображение все же подернулось рябью помех, смазалось и затем исчезло, будто его и не было.

Александр открыл глаза.

Сердце бешено молотило в груди. Он сделал глубокий вдох, ожидая пока пройдут ощущения физического недомогания, и ответил:

— Да очень похоже… Схематичное двухмерное изображение нейронов и их соединений.

— Саша я тебя сбил?

— Нет. Все в порядке. Не понимаю почему обычные сканеры не берут изображение… Да и мне оно стоило небывалого напряжения. Увидел почти на пределе сил. Что-то в обшивке явно экранирует сканирующие излучения, причем в комплексе, все сразу.

— Передохни. Нам некуда торопится. Артефакт теперь уже никуда не денется. Он наш. Пока полностью его не исследуем — не уйдем отсюда.

— Да я в порядке. Отдышался уже. Опыта у меня маловато.

— Ничего. Наверстаешь быстро. Эх, мне бы твои способности… — Посетовал Кирсанов. — Ты давай, присядь, что-то мне не нравятся показания твоей системы жизнеобеспечения.

— Да все уже. Я в норме. Можем продолжать. Но, как здорово, вспомню — дух захватывает. Чистый адреналин.

* * *

Несколькими минутами позже они вступили в узкий, но высокий овальный проход, уводящий в недра загадочной конструкции.

Скафандр Александра теперь двигался под управлением Ивана Андреевича, в то время как мнемоник смог полностью сосредоточиться на восприятии окружающего, посредством сканеров кибермодулей. Они медленно продвигались вперед; все, что воспринимал и визуализировал рассудок Трегалина, автоматически передавалось двум кибернетическим системам гермоэкипировок, записывалось, по возможности ретранслировалось на борт вездехода.

Пока что ни один байт бесценной информации не был утерян, более того получалась уникальная синхронная запись: внутренний взор мнемоника и реальная съемка посредством множества точечных видеокамер, впоследствии могли быть наложены друг на друга для более точного анализа данных и моделирования внутренней структуры артефакта.

— Иван Андреевич… — Трегалин внезапно остановился. — Странное дело, изнутри сканирующее излучение свободно проходит сквозь обшивку.

— Я заметил, но не хотел тебя отвлекать.

— Да я уже понемногу обвыкся. Видите, сетка соединенных между собой «клякс» не двумерна, как показалось сначала. Когда сканирование направлено отсюда, изнутри, видны еще два слоя, только они выходят на внешнюю и внутреннюю части обшивки, соединяясь в плотные группы.

Кирсанов видел все, о чем говорил Александр благодаря прямой трансляции данных на проекционное забрало своего шлема. По желанию он мог мысленным усилием двигать изображение, укрупняя или, напротив, отдаляя участки визуализированных структур.

Да, действительно построение кляксообразных пятнышек, соединенных между собой тончайшими, едва приметными нитями, образовывало три слоя. Основной располагался в обшивке, на глубине полуметра, он был наиболее насыщен и распределен равномерно, внешний и внутренний слои не являлись проекцией друг друга, расположение групп пятен разнилось, — по внешнему слою обшивки они размещались симметричными розеттами, внутри же, напротив, не обнаруживали в своем построении упорядоченных плотных скоплений и казались разбросанными как попало, но стоило уменьшить масштаб изображения, чтобы взгляд охватывал большую площадь, и тут же проявлялась еще одна закономерность: внутри взгляд тот час обнаруживал геометрические фигуры в виде линий, дуг, окружностей, овалов, реже — многогранников.

Кирсанов и Трегалин прошли метров двадцать пять, когда Александр произнес:

— Иван Андреевич, больше не могу. Нужно остановиться.

— Хорошо, Саша. Ты в порядке?

— Напряжение очень велико. Не выдерживаю. Начинает все мутиться в голове.

— Отдышись. Если чувствуешь что все — сразу скажи, мы вернемся.

— Да пока нормально. Только придется делать паузы. Надо было вам, Иван Андреевич брать опытного мнемоника.

— Нет, Саша. Зачем мне человек с затертым взглядом? Ты видишь все внове, учишься, постигаешь уникальные способности своего разума. Это процесс фактически творческий, интимный, или ты мне возразишь?

— Так и есть. А после экспедиции не прогоните?

— В институт возьму. На штатную должность. У нас с тобой теперь на Эригоне непочатый край работы. — Кирсанов говорил с придыхом, чувствовалось, как сильно он волнуется в эти минуты, как важно для него все происходящее, и у Трегалина создавалось стойкое ощущение, — важно не из-за славы или денег, важно потому что дух захватывает и живешь в такие моменты на полную катушку, когда каждый шаг открытие…

— Запись как? Нормально? — Чтобы немного отвлечься, унять сердцебиение спросил Александр, но быстро понял, что отвлеченных тем теперь попросту не существует.

— Запись идет прекрасно. Ты молодец, что сумел рассмотреть все три слоя. Эта структура, вкрапленная в обшивку, кажется мне чрезвычайно-важной, видимо, именно в ней скрыто понимание функциональности всего комплекса. Но ты лучше скажи мне: структуру самих пятен распознать можно? Вся надежда только на тебя, я проверял, — ни один сканер не обнаруживает сеть, даже в тех местах, где я точно знаю, что пятна расположены у самой поверхности. Они словно глотают излучение сканеров…

— А может так и происходит? Если действительно предположить что перед нами космический корабль, то розетты по внешней стороне обшивки могут являться энергопоглощающими устройствами. — Предположил Александр. — Тогда срединный слой — место накопления и перераспределения энергии, а внутренний… Внутренний, быть может, работает как наши эмиттеры суспензорного поля,[Суспензорное поле — В отличие от иных видов энергетической защиты электромагнитная суспензия активно взаимодействует с окружающим веществом. В идеале для ее работы подходит любая газообразная среда. Прототипом для создания суспензорного поля являлись древние разработки, предполагавшие устанавливать на космических кораблях специальные электромагнитные улавливатели, предназначенные для сбора разреженного межзвездного газа, который в дальнейшем использования в качестве активного вещества для силовых установок. // После открытия феномена гиперсферы, данная технология утратила свою актуальность, — изменился сам принцип перемещения космических кораблей. Однако спустя века о ней вспомнили, в связи с разработкой аварийных защитных систем, в частности речь шла о средствах борьбы с декомпрессией отсеков. В итоге было запатентовано и воплощено на практике несколько систем, использующих один и тот же принцип: газ или иная взвесь вещества (широко известна практика использовании пыли на безвоздушных мирах) попадая в зону действия магнитного поля, излучаемого эмиттером, уплотняется до такой степени, что между отдельными молекулами (либо частицами вещества) возникают насильственные взаимосвязи. В результате получается пленка, способная выдержать давление в несколько атмосфер. Первые устройства суспензорной защиты появились на космических кораблях к финалу Галактической войны. Позже, с развитием нанотехнологий, появились различные модификации суспензорной защиты, использующие два типа эмиттеров, основной, и вспомогательные, которые благодаря своим микроскопическим размерам внедряются непосредственно в структуру защитного поля, позволяя гибко настраивать его режимы и пространственную конфигурацию (например, это необходимо для формирования локальных проходов в защитном поле).] тогда вот ответ: почему нет переборок и палуб! Они могли состоять из поля, аналогичного нашей суспензорной защите!

Кирсанов ответил не сразу. Некоторое время он обдумывал слова Трегалина и лишь затем произнес:

— Саша, строить гипотезы сейчас ни к чему. Вредно. Может ты и прав, а если нет? Приняв определенное предположение, мы можем пропустить что-то важное, понимаешь?

— Да, понимаю… конечно…

В этот миг их диалог был прерван самым неожиданным образом: стены, свод, да и базальтовый пол пещеры внезапно содрогнулись, вниз, множа вибрации и порождая оглушительный грохот, рухнуло несколько многотонных ледяных глыб.

— Что такое?! — Кирсанов едва смог удержать равновесие.

— Обвал! — Александр, не смотря на внезапность, уже успел сориентироваться. — Пронесло, похоже, — несколько глыб сорвалось от свода, но ни одна не задела вездеход…

— Больше ничего не ощущаешь?

— Рост температуры. Резкий термальный всплеск. Далеко. Наверху, и в стороне. Боюсь это в районе посадочной площадки «Эрголайна»

— Что ты говоришь, Саша?!

— То, что ощущаю. Похоже, там произошла авария или катастрофа… Точнее сказать не могу, слишком далеко…

Часть 2

Холодное пламя

Глава 4

Система Эригон. Борт автономного грузового модуля…

Как люди встают на путь кибрайкеров? Кто они такие?

Ответ на второй вопрос знают многие, но не догадываются, что в своих рассуждениях, основанных на стереотипном мышлении, они грешат против истины. Мнение, навязываемое средствами массовой информации, традиционно преподносит кибрайкеров, как неких негодяев, сознательно идущих на избыточное имплантирование, чтобы получить возможность бесчинствовать в сети.

Герберт предпочитал не смотреть галактические новости, а если все же случалось увидеть репортаж «о варварском вторжении кибрайкеров», он даже не усмехался в ответ на голословные утверждения, относительно извращенной психологии «суперхакеров» и «мужественных мнемониках, единственно противостоящих разрастающемуся злу».

Случись невероятная ситуация, когда бы ему пришлось дать интервью, Хайт в первую очередь объяснил бы журналистам, свободно рассуждающим об избыточном имплантировании, в чем их основная проблема. Большинство людей получают свой единственный имплант сразу после рождения. Их рассудок с младенчества адаптируется к кибернетическому устройству, единственное назначение которого состоит в распознавании мыслеобразов, преобразования их в понятные для бытовой техники команды и передачу мысленного распоряжения человека исполнительной системе.

Ни один ведущий галактических новостей, равно как и их постоянные зрители, ни разу не испытывали на себе обратной связи, не ощущали, что мультимедийный центр при смене дорожки воспроизведения, или голографический сферовизор в момент переключения каналов, вдруг становятся частью тебя самого, ощущаются на сознательном уровне, будто человека и кибернетическое устройство связывает не канал обмена данными, а это твои собственные нервные окончания вдруг фантастическим образом внедряются в кинематические и электронные схемы, получая доступ к абсолютно чуждым для психики человека ощущениям.

На языке специалистов подобный обмен данными называется «прямым нейросенсорным контактом». Явление известно со времен Галактической войны, когда люди управляли исполинскими сверхсложными кибермеханизмами при помощи мысли, получая отклик на уровне реальных ощущений, что необратимо меняло их психику.

Двухсторонний или полноценный нейросенсорный контакт между человеком и кибернетической системой запрещен, современные стандартные импланты оснащаются только передатчиками. Для приема данных (например, информации затребованной при поиске в сети, или мысленного общения с системами кибстеков) служит многокаскадный фильтр, сначала помещающий полученную информацию в специальный буфер обмена, а затем пропускающий ее через системы распознавания, — в результате человек воспринимает в своем сознании виртуальный «голос», видит переданное на зрительный нерв изображение, может ощутить запахи или услышать звуки далекого мира, но все вышеперечисленное будет неизменно обладать одним обязательным признаком: ощущения, переданные в рассудок, адекватны тем, что человек способен воспринять дарованными ему природой органами чувств, то есть, зрением, слухом, обонянием и осязанием. С непременным соблюдением данного условия сохраняется полнота и новизна ощущений полученных (к примеру) в процессе виртуальной экскурсии на сервер далекой планеты, но исключаются психологические травмы или деформации рассудка, ведь мы, пользуясь возможностями стандартного импланта, находимся в комфортной и понятной зоне привычных ощущений.

Герберт многое мог бы поведать «искушенным» журналистам.

Теперь представьте, хотя бы на миг, — сказал бы он, — что при подключении к серверу далекого мира, вы ощутите, как рассудок отделяется от тела, его перебрасывает через каналы гиперсферных частот, от одной станции ГЧ к другой, через аномалию пространства и времени? Немногие способны выдержать шок, еще меньше людей смогут оправиться от него, и лишь единицы из миллиарда пожелают снова испытать нечто подобное.

Кому интересно ощущать работу энергосистем, воспринимать обмен данными между устройствами бытового автомата, которому отдан мысленный приказ сварить кофе и подать его через определенное время? Разве что сумасшедший захочет попасть под постоянный и совершенно не обоснованный прессинг непонятных, шокирующих ощущений и абсолютно лишней информации.

Обращаясь к незримому собеседнику, Герберт Хайт мог бы рассказать, как около полувека назад множество отчаявшихся, не имеющих никаких шансов на нормальную жизнь и достойный заработок молодых людей, ложно воодушевленных «романтикой слухов» о нескольких, — Герберт мысленно усмехнулся — всего лишь нескольких состоявшихся кибрайкеров, шли на рискованные опыты по избыточной имплантации, которые практиковались в подпольных клиниках и лабораториях сектора Корпоративной Окраины.

Сколько из них выжило?

Точной статистики не знает никто. Первая волна кибрайкеров появилась в результате накопления опыта, который предполагал множество летальных исходов. Взрослый, уже сформировавшийся мозг отторгал избыточные импланты, ну, а если операции проходили успешно, — восставал рассудок, не способный обработать потоки информации, получаемые от не свойственных человеку органов чувств.

Если после операций по избыточному имплантированию выживало хотя бы тридцать процентов пациентов, — это считалось удачей, если из числа удачно имплантированных один или два человека сохраняли рассудок, то нейрохирург, добившийся подобного результата, становился знаменит (в узком кругу, разумеется).

Да, первые кибрайкеры были отчаянными парнями, после всего пережитого вряд ли в реальном мире оставалось что-то, способное их испугать. Ну, а в киберпространстве они чувствовали себя как дома, ведь изменившаяся психика позволяла им в буквальном смысле «растворяться в сети», отождествлять ее локальные участки с частицей собственного сознания, придавать форму и смысл незримым каналам обмена данными, они научились адаптировать виртуальность «под себя», — для проникновения в киберпространство и манипуляций с ним, кибрайкерам не требовалось никакого дополнительного оборудования кроме собственных имплантов и оснащенных уникальными чипами кибермодулей, которые они изготавливали и программировали сами.

Герберта всегда коробило, если он слышал, что кибрайкеры манипулируют с виртуальным пространство исключительно благодаря кибернетическим модулям дополнительных имплантов. Это заблуждение. Главным оружием любого кибрайкера был и остается собственный рассудок, все остальное — лишь средства автоматизации многих рутинных процессов. Воля, помноженная на опыт, гибкость человеческого рассудка в сочетании со способностью ощущать энергетические и информационные составляющие сети — вот что привело первых кибрайкеров к невероятному успеху, поставившему корпорации Окраины перед дилеммой: либо они найдут радикально-новый способ защиты информации, составляющей коммерческую тайну, либо кибрайкеры попросту уничтожат их.

Считается, что мнемоники — антиподы кибрайкеров, но Герберт знал, что данный антагонизм создан искусственно. На самом деле корпорации Окраины, приступив к формированию касты мнемоников, пользовались услугами тех же (уже ставших известными в подпольном «бизнесе») нейрохирургов, и единственное отличие между «специалистами по защите информации» и теми, кто покушался на нее, заключалось в различном мировоззрении.

В сознании мнемоника всегда присутствовало ощущение собственной правоты, законопослушности, моральной чистоты собственных действий, хотя, защищая корпоративные сети, они пользовались теми же приемами, навыками, техническими средствами и ментальными способностями, что были присущи их врагам и антиподам — кибрайкерам.

Если быть честным, следовать логике и здравому смыслу, то следует признать, — на самом деле противоречие между кибрайкерами и мнемониками условно, граница, разделяющая их, размыта, а моральные принципы постоянно балансируют на грани фола, но судить об этом дано лишь тем, кто сам прошел чрез имплантации.

Да, Герберт не отрицал — его злили рассуждения о «виртуальных преступниках» и «благородных защитниках» киберпространства. Дело в том, что пережив кризис, корпорации уже не могли остановить процесс подготовки все новых и новых «специалистов», но осознав все опасности и все выгоды новых технологий, хозяева Корпоративной Окраины задали себе вопрос: а почему бы нам не содержать своих собственных кибрайкеров?

Так с цинично рассмотренной перспективы глобального промышленного шпионажа и одновременно — противоборства ему, родилась новая концепция подготовки мнемоников, ставшая, как уже не раз бывало в истории цивилизации, фундаментом, и одновременно — импульсом к дальнейшему развитию новых способностей человеческого рассудка.

Понимая, что имплантация взрослых людей, с устоявшейся психикой, — занятие неблагодарное, дающее очень малый процент успеха при огромных затратах, корпорации независимо друг от друга пришли к выводу, что начинать готовить нужно подростков, а еще лучше — детей в возрасте от трех до пяти лет. Сирот на Окраине в условиях враждебных к человеку, едва освоенных планет хватало с избытком и сеть закрытых «корпоративных школ» не испытывала недостатка в «учащихся».

Юный организм легче переносил дополнительные имплантации, детская психика более пластично воспринимала включение кибермодулей, как и не свойственные рассудку новые грани мироощущения, — их воспитывали и подготавливали в одних и тех же стенах, до определенного возраста дети росли вместе, разделение происходило только в период, когда у подростков начинали проявляться индивидуальные черты характера, появлялись наклонности, позволяющие определить, к чему больше тяготеет имплантированный рассудок — к защите или же к нападению.