Вопли сражавшихся слышались где-то вдалеке, а здесь, у подножия храма, было тихо, спокойно и даже, можно сказать, уютно. Время от времени потихоньку подходили воины, приводили пленников, которых, радостно потирая руки, уже ждали жрецы.

Те из воинов, кто был помускулистее, посильнее, тащили пленников за волосы, прочие же брали несчастных под руки, поднимая по крутой лестнице на вершину, к храму. Жрецы буднично и привычно бросали пленных на жертвенник и столь же буднично и привычно вскрывали ловким ударом обсидианового ножа грудь, вырывая сердце. Еще живое, трепещущее, его показывали солнцу — и бросали в глиняный сосуд в виде головы ягуара. Все без особых эмоций, вполне по-деловому, словно исполняли какую-то важную, необходимую, но уже несколько надоевшую рутинную работу.

Один из младших жрецов — выкрашенный синей краской невысокий кривоногий парень с большой головой и длинными, как у обезьяны, руками — так же деловито, обыденно стучал в барабан из человеческой кожи.

Удар — воины передавали очередного пленного жрецам.

Удар — жрецы распинали врага на жертвеннике.

Удар — сверкал в лучах солнца острый обсидиановый нож.

Удар — летело в священный сосуд вырванное из груди сердце.

Бил барабан. С треском ломались ребра. Красная кровь тонкой струйкой стекала по специально выдолбленным бороздкам жертвенного камня. Все — во славу богов.

Какой бог был главным у шочимильков? Как у всех — какая-нибудь ипостась Тескатлипоки.

Ничего необычного, все знакомо и привычно до слез.

И столь же привычно подтаскивали пленников воины-шочимильки, собственно, ради них — приносимых в жертву пленных — и затевались многие войны.

Лишенные сердец тела жрецы сбрасывали с пирамиды вниз, но не по главной лестнице, а с другой, противоположной, стороны, так сказать — с черного хода. У подножия растерзанные трупы уже поджидали морщинистые старцы самого гнусного вида. Подхватывали, ухмылялись — как же, все-таки еще на что-то годны! — и утаскивали в сложенный из черных базальтовых плит амбар, приземистое строение, из которого пахло каким-то отвратительным варевом; Асотль и все прочие хорошо знали, каким — обычное дело.

— Мы поднимемся на храм и покажем жрецам, что такое настоящие воины Кецалькоатля!

Ухмыльнувшись, молодой командир крепко сжал свой верный макуавитль — в умелых руках оружие страшное, соединяющее в себе качества меча и плоской дубины. Не сказать, чтобы Асотль во время пребывания в Мешикальтцинко так уж рвался в начальники… Но командовать все же было приятно! А кого еще назначать? Тем более «взводный» явно благоволил упорному в воинских упражнениях юноше. Учил на совесть. И драл семь шкур.

Некий план уже оформился в голове Асотля, осталось лишь его реализовать, и для этого под рукой было все: оружие и верные воины.

— Мы вряд ли сможем подняться, — выглядывая из-за густых зарослей — парни пока что прятались в примыкавшем к пирамиде храма саду, — тихо заявил охотник Сипак. — Лестница не только длинна, но и крута. К тому же еще и слишком узка. Достаточно кому-то из жрецов оглянуться… О, их будет непросто взять!

— Зато наша смерть, поистине, будет достойной! — взволнованно воскликнул парнишка из крестьян — сильный и ловкий, но несколько туповатый.

Да, пожалуй, только этот крестьянский сын и мог сейчас произнести такие слова, остальные, хотя и истово верили во все бредни жрецов, были куда как циничнее и вовсе не собирались легко расставаться с жизнями.

— Мы их возьмем.

Упрямо сжав зубы, Асотль посмотрел на амбар… Из которого неожиданно выскочил старик в сочащейся свежей кровью накидке из только что содранной человеческой кожи. Выскочил и довольно бодро запрыгал по ступенькам наверх. Следом за ним почти сразу бросился такой же тип в точно такой же кровавой куртке.

Они отлично знали свое дело, эти кровавые старцы, — настолько умело и ловко была содрана кожа с несчастных жертв. Впрочем, может, тут и не надо было особого умения, а только навык… Умение, навык — а это не одно и то же? Асотль усмехнулся и, закусив губу, махнул своим:

— За мной!

Покинув убежище, воины-ацтеки быстро побежали к строению… На миг затаились. Асотль кивнул… И первым ворвался внутрь!

— А ну все на пол!

Возившиеся у растерзанных тел старцы в изумлении оглянулись и, увидев вооруженных чужаков, покорно улеглись на пол, видать, тоже не очень-то торопились на тот свет.

В амбаре — Асотль почему-то упорно именовал строение именно так — варили человечье мясо… Не то чтобы шочимильки (а также родственные им по языку и крови ацтеки и все прочие) были людоедами, вовсе нет — мясо врагов употреблялось в пищу благоговейно, исключительно в ритуальных целях.

Тем не менее Асотль поежился (Перепелкина едва не вырвало), сплюнул и, взяв только что содранную кожу, еще дымящуюся свежей кровью, набросил себе на плечи и, обернувшись, приказал:

— Одевайтесь!

Воины проворно проделали то же самое, превратившись в каких-то совсем уж запредельных упырей, нелюдей, каннибалов. Впрочем, особо поддаваться эмоциям сейчас было не место и не время.

Высунув голову наружу, Асотль внимательно смотрелся. Похоже, все было чисто: жрецы на верхней площадке пирамиды, у жертвенника, судя по всему, сейчас оставались без дела — не было пленников… Нет, вот они вытащили кого-то из храма, проворно распяли, главный жрец привычно взмахнул ножом…

Лишенное сердца тело кубарем покатилось вниз по ступенькам, едва не сбив с ног вовремя увернувшегося Асотля и его воинов. Когда они были уже почти у цели, один из жрецов обернулся, бросив не столько удивленный, сколько рассерженный взгляд:

— Ну сколько можно сюда ходить? Сказал же — мы сами принесем вам все, что нужно.

— И ходят, и ходят, — брюзгливо поддержал «коллегу» другой. — Лишь бы не работать!

— Давайте второго, — распорядился главный жрец. Корявые и мощные, словно корни сосны, руки его лоснились от крови. — Похоже, удача пока отвернулась от наших. Так не будем же стоять в стороне — поможем! Слава правителю, у нас еще в достатке сердец!

Жрецы быстро выволокли из храма какого-то упирающегося парня, опрокинув, сноровисто распростерли на жертвеннике… Главный жрец поднял руку с ножом… Гулко громыхнул барабан…

И гнусное чудовище, обагренное человеческой кровью, выпустив нож, тяжело повалилось на свою несостоявшуюся жертву: Асотль, не колеблясь ни секунды, поразил главного злодея копьем.

— Пощадите! — мигом опомнились остальные. Повалились на колени, заплакали: — Мы всего лишь угождали богам!

— А я вообще не из их племени, — раболепно простираясь ниц, истово заверил синий кривоногий парень, молодой жрец, тот, что бил в барабан.

— Вяжите их всех, парни, — распорядившись, юный командир обернулся к кривоногому: — Есть тут что подпалить?

— Поищем! — с готовностью согласился тот. — Идемте за мной в храм, я вам все покажу.

Асотль махнул своим:

— Идите.

Проводив их взглядом, он подошел к жертвеннику и, взмахнув мечом, перерубил путы, удерживающие руки и ноги несчастной жертвы. Вся грудь его и лицо были выкрашены синей краской смерти, лишь глаза, огромные черные глаза, смотрели с удивлением и страхом.

Интересно, чему это он удивляется? Тому, что спасся? Наверное…

Поставив ногу на жертвенный камень, Асотль вытер со лба пот и пристально всмотрелся вдаль — туда, где шла схватка. Судя по тому, что в храм перестали таскать пленных, исход битвы явно клонился в пользу нападавших.

— Мы нашли маисовую солому и дрова для жертвенного костра, — выбежав из храма, доложил Сипак. — Поджигать?

— Да. Здесь, прямо у жертвенника.

Воины проворно исполнили приказание, и клубы густого черного дыма поднялись в небо, вызывая панику у защитников города.

— Боги! Великие боги отвернулись от нас, видно, мы были недостаточно щедры на жертвы!

Паника быстро охватывала всех, шочимильки уже не сражались, а старались укрыться, спрятаться…

Вот уже передовые части ацтеков появились у подножия пирамиды. Молодой командир улыбнулся, узнавая «взводного». Закричал, замахал рукой…

Десятник Есуакатль — нет, ныне он уже был сотником, вернее сказать, «двухсотником», учитывая любовь индейцев к двадцатеричному исчислению, — проворно поднялся к храму. За ним, откинув за спину круглые, украшенные синими и красными перьями щиты, поспешали воины-ветераны. Их покрытые изощренной татуировкой тела защищали ватные панцири, впрочем, многие воины, презрев опасность, сражались с обнаженной грудью.

— Я смотрю, ты здорово нам помог, парень! — Есуакатль кивнул на костер. — Отлично придумал! Только… Ты не боишься гнева богов?

— Нет. Ведь это не наши боги. Они помогали шочимилькам.

— Опасно ты шутишь, Асотль.

— Асотль!

Юноша обернулся, услыхав отчаянный голос, и увидел перед собой недавно освобожденного пленника, видно до того скрывавшегося за жертвенником или в храме.

— Асотль? Это твое имя, воин?

— Да, меня именно так зовут… О, боги!!! Неужели… Я не узнал тебя… Шочи!!!

— Я тоже не сразу тебя узнал… Но… Как ты…

— Потом расскажу, сейчас некогда. — Асотль посмотрел на сотника. — Можно я возьму этого парня с собой?

Есуакатль громко расхохотался:

— Он еще спрашивает! Это же твой пленник. Как, впрочем, и все эти жрецы. Они по праву твои — в награду! Советую прямо здесь принести их в жертву. Боги будут рады.

— Боги-то будут, — скептически ухмыльнулся юноша. — А я? Кстати, уважаемый Есуакатль, не знаешь ли ты случайно, сколько стоят рабы на рынке Мешикальтцинко?

— Всегда знал, что ты — нахал, наглец и богохульник. — «Взводный» довольно усмехнулся. — И своей выгоды — не упустишь. Ладно, будь по-твоему — скажу тебе, где их будет выгоднее продать. А теперь — вниз! У нас еще много дел… И столь же много пленных!

Глава 14

Как шпионят

Июль — август 1324 г. Шочимилько — Колуакан

Сеть шпионства, обведенная вокруг университета с начала царствования, стала затягиваться.

А. И. Герцен. «Былое и думы»

Победа была полной!

Полной, но не окончательной, поскольку часть шочимильского войска находилась сейчас в военном походе — грабила расположенный на северном берегу озера Чапультепек, городишко, вообще-то, так себе, не особо богатый… Так ведь не только богатства были нужны, но и люди — пленники, рабы, жертвы. Жестокие боги любили человечьи сердца… Да и не только боги. Все знали — без людской крови не будет сиять солнце! У светила просто не хватит сил, и оно погаснет, как уже случалось в древние времена, когда вслед за солнцем угасал и мир. Четыре раза мир разрушался, четыре раза угасало солнце, этот мир был миром нового, пятого солнца, и никто не хотел, чтобы он погасло. А для этого нужны были жертвы, сердца, кровь…

А у Асотля и его воинов все складывалось прекрасно! Как победители они получили и пленников, и полагающуюся часть добычи, оказавшейся весьма приличной. Еще бы, все богатства Шочимилько лежали сейчас у ног победителей! Довольные и радостные, ацтекские воины предвкушали возвращение домой.

Даже новобранцы — те их них, кто остался жив, — прикидывали, как теперь сложится их жизнь. Многим воинская стезя отнюдь не казалась сейчас столь уж несчастной. Асотль, получив с подачи Есуакатля звание десятника, как и все, был на седьмом небе от неожиданно свалившегося счастья, правда, все же воспринимал его в достаточной степени цинично.

Да, молодой человек чего-то добился — сам правитель Теночк наградил его украшенным драгоценными перьями щитом! — однако всего этого было мало! Асотль очень хотел изменить всю свою жизнь. Он прекрасно знал, что вернуться в Колуакан, город, который считал родным, не было никакой возможности — все общество отвергло бы его, юноша стал бы изгоем, и это еще в лучшем случае, в худшем же его ждала смерть на жертвенном камне, и смерть медленная, мучительная, — у жрецов имелось для того много различных способов.

Значит, теперь нужно было добиться всего здесь, у ацтеков! В конце концов, по словам приемного отца, он, Асотль, сын ацтекского вождя, свидетельство чему — шрам, татуировка на левом виске в виде когтистой лапы ягуара. Лапу эту юноша пока показывать не спешил — кто его знает, как это воспримет верховный вождь? Вряд ли как дорогого родственника, скорее уж — как нежелательного конкурента. Борьба за власть — она везде одинакова, в том у Перепелкина-Асотля не было никаких сомнений.

Да, еще одно… Все, что творилось, было для Перепелкина дико, однако это вовсе не было сном, и, следовательно, нужно было с этим жить, жить именно здесь, посреди всего этого кошмара! Иного пути просто не было. И Перепелкин это прекрасно осознавал, хотя всерьез о случившемся пока не задумывался — так, слегка, на большее не было времени, слишком уж круто обходилась с ним здешняя жизнь. Для начала нужно было выживать — что Асотль и делал, а уж потом… А уж потом посмотрим. Молодой десятник, конечно, надеялся приобрести — или выстроить — дом, признаться, надоело уже в казарме. Средств, правда, на это еще не хватало, но ведь… Не последняя же это война — вот как стал рассуждать, а как же, с волками жить — по-волчьи выть, уж не щебетать канарейкой. Правда, к дому полагалась молодая жена… И вот тут-то юноша с щемящей грустью вспоминал Ситлаль, любимую… Ныне — чужую жену, выданную за молодого жреца Белого Тескатлипоки — гнусного Тесомока — волею ее отца, правителя Ачитомитля. Такие вот невеселые сложились дела, и Асотль не знал, что со всем этим делать. Предать свою любовь и привести в дом другую он просто не мог. Но и жить бобылем было бы подозрительно: красивый молодой человек, знаменитый воин, десятник, в конце концов, для некоторых — весьма приличная партия, что уж тут говорить.

Такие мысли терзали юношу за пиршественным столом, и веселящийся сотник Есуакатль нет-нет да и окидывал своего протеже и подчиненного долгим внимательным взглядом. И наконец, улучив момент, отвел в сторону, под массивную крышу портика: сотня Есуакатля пировала во дворце какого-то жреца или кальпуллека — старосты городского района.

— Дом? — Сотник ухмыльнулся. — Зачем тебе дом, парень? А, понимаю, хочешь женится. Не спеши, ведь в казарме куда веселее! Вот, помнится… Впрочем, как знаешь. Как десятнику, тебе так и так положен дом, правда не очень большой… Я бы даже сказал — маленький. Ты хочешь оставить себе рабов?

— Одного. Остальных хотелось бы продать.

— Помни — хотя бы двоих ты должен пожертвовать храму Уицилопочтли.

Асотль лишь развел руками: должен так должен, что тут скажешь?

— Но я позвал тебя сюда не за этим. — Есуакатль огляделся вокруг и понизил голос. — Я рекомендовал тебя для одного важного дела… Ты мне кажешься для него вполне подходящим.

— Что за дело? — быстро поинтересовался юноша.

— Завтра с утра ты отправишься в Колуакан, охранять наши дары Ачитомитлю. Он примет эти дары… И почувствует нашу силу! Знаешь, что мы пришлем ему?

— Пленников?

— Зачем давать колуа благословенье богов? Вовсе нет. Уши принесенных в жертву! Их много… Проклятый Колуакан! — Сотник сплюнул с неожиданной злобой. — Он стоит над всеми нами, как надменный господин над слугой, и, презрительно выпятив нижнюю губу, цедит приказы.

— Смотрю, ты не слишком-то расположен к нашим союзникам. — Асотль спрятал усмешку.

Есуакатль угрюмо кивнул:

— Я их ненавижу! Еще юношей, таким, как ты, я участвовал в «войнах цветов». О, колуа тогда были сильны и не стеснялись навязывать нам свою волю! Им нужны были пленники для принесения в жертву, а воевать по-настоящему ни с кем не хотелось — подлые трусы! И тогда они велели нашему вождю послать в нападение небольшой отряд. Только вместо мечей, дубинок и копий мы были вооружены букетами цветов! Мы все знали, что с нами будет… И гордились этим! Смерть на жертвенном камне — достойная и счастливая участь. Так мы все тогда думали… И я — молодой и глупый. Я уцелел тогда, вырвался, убежал — не очень-то уважал жрецов. Меня не успели взять в плен — пришлось нашему старому вождю принять нас обратно… Меня и еще нескольких человек из сотни… Знаешь, почему я тебе все это рассказываю? — Резко обернувшись, сотник посмотрел Асотлю прямо в глаза.

— Почему? — усмехнулся юноша.

— Потому что ты тоже не очень-то уважаешь жрецов! Только не лги… Я давно это заметил… Ты — из простых, такой же, как и я… О, как я ненавидел когда-то не только жрецов, но и знать, «тех, кто всегда ест этцалли»… А теперь и сам стал таким, как они! Сам! Своей волей! Своим умом! И мне не помогали никакие жрецы и никакие…

Есуакатль, как видно, хотел сказать — «боги», но вовремя опомнился и прикусил язык.

«Те, кто всегда ест этцалли» — так называли знать. Этцалли — лепешка из кукурузной муки с мясом — вкусная и сытная вещь. «Жирные пожиратели лепешек» — так, немного переиначив полуофициальное прозвище, именовал знать Асотль. Потому что сам не был таким. Здесь. Но вот когда-то в Колуакане…

Нет! Все в прошлом, все — отец, влиятельный, всеми уважаемый жрец благого бога Кецалькоатля, налаженная, относительно безбедная жизнь, привилегированная школа — кальмекак… Транспортная контора, ресторанная сеть, выборы… Все в прошлом, и ничего не вернуть. Сейчас он, Асотль-Перепелкин, никто… То есть совсем недавно еще был никем, но сейчас… сейчас — уже десятник, для многих — человек уважаемый. И добился этого — сам!

Но Есуакатль, ну дает старый! Фрондер, мать его за ногу, — жрецы ему не нравятся… Асотлю тоже не нравятся… Сотник умен и наблюдателен — это сразу подметил. Да, умен, хоть с виду валенок валенком… Или, как это по-местному сказать, на языке народов науа? Каменюка каменюкой? Или — тапир тапиром?

Он ненавидит Колуакан, сотник… А ненавидел ли этот город Асотль? Скорее нет, чем да, ведь все-таки, несмотря ни на что, это был город его юности, его детства, город друзей… И любимой.

Ну, с любимой ясно… А вот друзья — смешной толстяк Тлауи, Уии, сын начальника писцов, неунывающий балагур Сенцок, Шочи… Шочи! Некогда даже толком поговорить со старым другом! Удалось перемолвиться лишь парой слов и все.

— Эй, парень, где бродят твои мысли?

Задумавшись, Асотль и не слушал, что там еще говорил сотник.

— Повторю: тебе надобно встретится со жрецом. Он будет здесь вечером.

— Со жрецом? — недоуменно переспросил юноша. — А при чем здесь жрец?

«Взводный» ухмыльнулся:

— Тут дело в том, какой жрец. Это Куэкальцин Четыре Пера.

— Никогда про такого не слышал!

— И не удивительно, — хмыкнул Есуакатль. — О нем вообще мало кто слышал, этот жрец, знаешь ли, не очень-то стремится к известности. Есть такой не очень-то грозный, а, наоборот, довольно веселый бог — Макуилшочитль.

— Знаю, — вспомнив занятия в кальмекаке, улыбнулся Асотль. — «Господин цветов», покровитель пиров и веселья. Весьма симпатичное божество!

— Да-да, все так думают. Маленький безобидный бог, вовсе не требующий кровавых жертв, у него и храм неприметный, правда красивый, и жрецы — тоже не скажешь, что особенно важные люди… Кроме вот этого — Куэкальцина Четыре Пера. Он — доверенное лицо самого правителя Теночка!

— Так я…

— Да! Сегодня, вот уже сейчас, ты встретишься именно с ним вон там, у колодца. И пусть тебя не введет в заблуждение его простецкий вид. Удачи!

Простецкий — это, пожалуй, было верно подмечено: больше всего жрец Куэкальцин Четыре Пера почему-то напоминал Асотлю-Перепелкину Алексея Козлова, известного джазового композитора и саксофониста — «Козла на саксе» — основателя фьюжн-группы «Арсенал», когда-то, еще в семидесятые, исполнявшей известные стандарты «Chicago», «Blood, Sweat and Tears» и прочих корифеев джаз-рока.