Так бы и скучать России, трясясь в громоздких тарантасах, но, к явному неудовольствию пана Пупека, в последний год все стало быстро меняться. Откуда ни возьмись объявился в столице какой-то Мальцев — то ли инженер, то ли заводчик из невеликих. Ездил он по Европам, вернувшись же, кинулся к государю, принявшись его смущать да искушать западными соблазнами. Все, мол, на Святой Руси плохо: и ружья кирпичом битым чистим, и пушки льем, как при Грозном. Главное же — с дорогами беда. С дураками — ладно, потерпим, а дороги — важнейшее дело! На турка да на Шамиля еще можно солдатским шагом поспеть.

А вдруг приплывут англичане с французами?

Поначалу царь велел отправить искусителя в желтый дом. Однако передумал, стал слушать. Министр Канкрин хотел вмешаться, но двери задом прошиб, ободренный государевым пинком. И вот — дорога. Пусть еще в проекте, на листах бумаги. Слово царево — золото. Сказал — значит, будет «чугунка».

А за нею вторая, третья…

— Что случится через двадцать лет? Какой станет Россия? — завершил рассказ пан со смешной фамилией. — Думайте, князь. Ох, думайте!

Долго думать не дали. После полудня остановились в придорожном трактире, отобедали чем Бог послал; проехали еще версту-другую, свернули в лес…

— Нет, господа. Нет, нет и нет!

2

— Это ваше последнее слово, князь? Или за вас отвечает ваша смелость?

Снова чужой голос — не пойми чей, ниоткуда. Услышав такое, всякий схватится за оружие — или вцепится оскорбителю в горло. Его дважды назвали трусом. Его, «золотого» улана, урожденного шляхтича герба Божаволи!

Волмонтович чуть не расхохотался. Можно и в горло, ага. Большой на этот счет опыт имеется. То-то удивятся панове заколотники! Впрочем, не успеют. Разве что булькнут напоследок.

Объясниться? Если разум не потеряли, поймут. Но о чем сказать? Обо всех — и поляках, и русских, — кого эти стратеги кладут под топор? Он ведь и сам рискует не только своей жизнью. Случись что, погибнет не только никому не нужный отставной упырь. Пострадает и Андерс Эрстед, и мальчишка Шевалье. Уже за одно это князю, спасенному когда-то датчанином с большим сердцем, не будет прощения ни здесь, ни в аду…

Но что Пупекам чужая судьба?

— Наши жизни, панове, — прах. Но не прах — Польша, Речь Посполитая.

Не удержался князь, задрал голову к небу. Ты на месте, солнышко?

Ну и славно!

— Что бы вы ни придумали, какую бы штуку ни изобрели, русские в конце концов догадаются. Мы убиваем их царя! Царя, панове! Убийц станут искать сто лет — но отыщут, слово чести, значительно раньше. Не нужно улик — достаточно подозрения. Пятно все равно останется. Кровавое пятно — на Польше! Что тогда? Для нас Николай — тиран, для них — государь-батюшка, родной отец миллионов русских от Балтики до Охотского моря. Мы бьем в сердце Руси — в помазанника Божьего! Они перестанут мстить, лишь когда умрет последний поляк.

Задохнулся, умолк. Неужели не поняли?

— Тирана покарает Господь, — скучным голосом отозвался пан Пупек. — Князь! Вам достаточно взглянуть на ту… штуку, что мы изобрели, и вы все поймете. Успех обеспечен!

— У нас были трудности со взрывчатым веществом, — подхватил художник. — Но теперь, как сообщили мне доверенные лица, все решится в самом скором времени. Такого оружия нет ни у кого в мире!

Сомкнулись косматые облака. Последний, робкий луч. Прощай, солнце!

Не поняли…

Вороной конь, новый друг, с сочувствием блеснул темным глазом. Волмонтович улыбнулся в ответ: поскачем, брат?

— Мы ждем два дня, — пулей ударило в спину. — Вспомните, что вы — поляк, князь!

Хотел смолчать, да не сдержался.

— Мои предки — литвины, из Белой Руси. Два года назад вы подняли восстание, но свободу обещали только полякам. Когда-то Речь Посполитую основали три вольные, три равные нации — поляки, литвины и, между прочим, русские. А какая Польша нужна вам?

Вороной понесся прочь, топча мертвую листву.

— Едет улан, едет,
Конь под ним гарцует,
Убегай, девчонка,
А то поцелует…

Когда ударили первые капли дождя, Волмонтович понял, что заблудился. Дз-зябл! Он придержал коня — и вспомнил все разом: облака, ставшие тучами, внезапные сумерки среди бела дня, попытки умницы-вороного свернуть не туда, куда направлял его утонувший в раздумьях всадник… Конь не спешил, то и дело переходя с прибавленного шага на правильный. Волмонтович мысленно похвалил животное, умеющее верно распределять силы. Не то, что он сам — разговор вымотал чище Лейпцигской баталии. Видать, и силенок поубавилось, и возраст уже не тот.

Просека, впереди — еще одна, малым крыжем-перекрестком. Осенний лес, бурка туч над головами. Хвала всем святым, капало негусто. У перекрестка князь натянул поводья:

— То в какую сторону, пан Woronoy?

Конь мотнул головой — налево, на узкую просеку. Изловчился, заглянул человеку в лицо. Туда, мол!

— Нет! — спохватился князь, оценивая обстановку. — Если заблудился, всегда езжай по og?lne… по широкой дороге. Есть такое правило, пан Woronoy. То прошу пана прямо.

Конь не без сомнения заржал. Миновав перекресток, встал, словно в болоте увяз. Вновь заржал: с тревогой, отчаянно.

— Не бойся! — подбодрил его князь. — Нам ли упырей страшиться?

Не к месту вспомнился пан Пупек с его угрозами. Кого пугаешь, дурной пупок?

— Лихим же людям, честно скажу, лучше нам путь не заступать. Да и кому мы здесь нужны?

Конь понурил голову, сделал несколько шагов — и вдруг перешел на собранную рысь. Понимал, молодец, как седоку меньшее неудобство доставить. Вспомнил князь, чему в отрочестве был учен: три десятых повода, семь — шенкеля. Вперед, пан Woronoy!

Hoj-da!

— Едет улан, едет,
Зброей ясной светит,
С каждой девкой ласков,
Каждую приветит…

Мчат сквозь сумерки конь и всадник. Расступается лес, открывает путь лихому улану. Дождь — и тот перестал, удрал до срока в темные тучи. Езжайте с Богом, а я ночью наверстаю.

— Но сильней всех любит
И зовет жениться,
В саване шелковом
Вражья Молодица…

Стук копыт, шелест потревоженных листьев. Шум сонного леса… Вперед! Дорогу Волмонтович не вспомнил, но рассудил, что не в Сибири он и не в Монголии. Широка просека, значит, куда-то ведет — если не в Петербург, то в чухонскую деревню.

Приедем — разберемся.

— Каждого улана
Встретит и приветит…

Ай! Вовремя вспомнил князь, о ком поет, прикусил язык. И без твоей милости, панна Молодица, вечер проведу, не заскучаю. Бросил взгляд налево — пусто, лес да дорога. Хвала Заступнице! Направо поглядел…

Очи бы протереть — и окуляры, что на столе забыл, заодно.

Х-холера!..

Светлая тень по-над лесом. Белая всадница среди серой мглы. Не скачет — скользит. Ни ударов копыт о дорогу, ни конского храпа. Белое на сером…

Накликал!

3

В призраков Казимир Волмонтович не верил, что весьма дивно, если вспомнить его биографию. А вот не верил, да! — причем не сердцем, а вполне сознательно. В детстве, когда сверстники ночью через кладбищенскую ограду лазили, теша отвагу шляхетскую, малыш Казик лишь свистел с презрением. Если слишком приставали, пересказывал слова ксендза, отца Жигимонта. Не признает святая католическая Церковь нежить и нелюдь — и верить не велит. Все, что в ночь встретишь, — либо земное, людским разумом постигаемое, либо мара, дуля от пана Нечистого. Только хлопы призраков страшатся!

На кладбище, впрочем, залез — на спор, дабы отстали.

Мудрости отца Жигимонта хватило надолго, считай, на полжизни. Вновь поговорить о нечисти довелось уже не с ксендзом, а с академиком Хансом Христианом Эрстедом. Едва очухался князь после первого сеанса электричества, тут любопытство и забрало. Навидался всякого, пора по полочкам разложить. У Эрстеда-младшего спрашивать не стал, постеснялся. Зато академик, человек Большой Науки — считай, тот же ксендз, только из иного департамента.

Странное дело, но объяснения ученого мало отличались от сказанного священником. Разве что ссылался Эрстед-старший не на папские буллы, а на иные догматы — научные. Призраки, сказал академик, — гримасы физики и обман чувств. А в конце разговора признался, что некие «явления» посещают его с самого детства. Не слишком часто, но регулярно. Все виденное он аккуратно заносит в особый дневник. Разберется Наука, и не с таким разбиралась.

Ободрил, нечего сказать!

Князь закусил губу. Скачет? Скачет! Белая тень на коне бледном, в светлом плаще с капюшоном, с пелериной, будто в саване могильном. Молодая, строгая, из-под капюшона пряди волос выбиваются.

Ты ли, Молодица? Из песни пожаловала?

— К-куда? Куда, пся крев?!

Эх, пан Woronoy! Верил тебе, как с человеком речи вел. А ты чего сделал? Кто тебя просил за белой тенью сворачивать? А ежели бы она в пропасть нырнула? В омут речной?!

— Stoj, cholera!

Громко голос прозвучал, спугнул вечернюю тишину. Встали разом — два коня, два всадника. Был лес, явилась поляна, а в центре — беседка из камня-мрамора. Удивился князь: выходит, мы в парке? А там и понял: нечему дивиться.

Сюда, видать, и заманивали.

Рука потянулась к верной трости, притороченной к седлу. В кого стрелять станешь, улан? В призрачную всадницу? Во Вражью Молодицу из песни? В девушку, что заблудилась меж аллей — или просек, кто их в России разберет?

Или в самом деле храбрость заговорила? Во всю глотку благим матом заорала?

— Serez-vous m’aider ? descendre le cheval? [Вы не поможете мне сойти с лошади? (франц.)]

Шляхтич — и в лесу шляхтич. Если дама обращается с просьбой — спеши к ней, не размышляя. Кто она — случай, обман зрения или панна Smier? — не важно.

— Oui, мadame!

— Я опоздала на встречу, мсье Волмонтович. Не по своей вине, но опоздала. Мсье Орловский указал, в какую сторону вы поехали, остальное было несложно. Эти места я знаю с детства. Пришлось, правда, сделать крюк. Вы избрали странный маршрут, князь!

Капли дождя, злясь, барабанили по крыше. Беседка оказалась вместительной, спрятав от непогоды и людей, и животных. Осталось место и мраморному Аполлону, для которого вся красота и строилась. Стучи-колоти, пан Дождик.

Не страшно, мы в домике!

— Собственно, мсье Орловский и виноват. Хотел договориться с вами лично, он по-своему очень ревнив… Что с вами, князь? Такое впечатление, что вы увидели призрак.

Волмонтович лишь сглотнул. Очки надо было брать, х-холера! Тогда бы не скользили белые пятна вдоль кромки леса, не чудились «явления»! Обман чувств, как и объяснял пан академик. Правда, окуляры у нас обычные, без зрительных хитростей. Черное стекло — защита от солнца. Но… Допустим, привык видеть все сквозь темный занавес, вот и вышла осечка.

Могло такое статься? По крайней мере логичнее встречи с призраком.

— Зовите меня Хеленой. Только не мадам — мадемуазель.

Придираться Волмонтович не стал. Хелена — значит, Хелена. Мадемуазель. А вот поинтересоваться, чем он, скромный путешественник, обязан столь романтической встрече, хотел — и не успел.

— Я искала вас, князь, чтобы сказать: вы правы. Императора Николая должен убить русский. Мы нашли такого человека. Но и вы тоже нужны. Наш кандидат излишне горяч, ваша твердая рука — залог поддержки на крайний случай.

Все стало ясно.

4

— Вы не ошибаетесь, князь. Русские любят «царя-батюшку». Однако даже в простом народе хватает недовольных. Раскольники, сектанты; родственники тех, кого отправили в Сибирь… Впрочем, наш случай много проще.

Мадемуазель Хелена взмахнула изящной ручкой.

— Представьте себе дворянина. Род древний, но захудалый. Не богат, не слишком привлекателен; немолод, наконец. Но этот жантильом встретил очень красивую девушку. Первую красавицу России! Сыграли свадьбу. Однако на свою беду молодожены попались на глаза его величеству. Наш император — великий ценитель женской прелести. Говоря языком черни, бабник.

Волмонтович чуть не присвистнул.

Господи, как просто! А он про Святую Русь толковал!

— Остальное, думаю, понятно. Над незадачливым мужем потешается весь Петербург. Все, что он может сделать, — оставлять супругу в тягости, чтобы та пореже танцевала на балах в Зимнем. Смешно! Но это нам смешно, а ревнивцу не до смеха.

— Все просто, — повторил Волмонтович уже вслух. — О женщины!

— О мужчины! — рассмеялась в ответ Хелена. — Между прочим, чтобы отправить меня на охоту за вами, кое-кому тоже пришлось очень постараться. Обошлось без ревности — мне пообещали иное…

Уточнять девушка не стала, как и Волмонтович — переспрашивать. Гуляй они ясным днем в Булонском лесу, все было бы понятно: панна Хелена не прочь пококетничать. Правда, мы не в Булони…

— Как видите, князь, даже в случае неудачи все будут говорить не о политике, а о ревнивце, поднявшем руку на развратника. Но вы постарайтесь, чтобы неудача прошла стороной. Незадачливого супруга мы с вами назовем — мсье Cricket…

— Pan Swierszcz, — механически перевел князь. — А по-русски?

Хелена вновь засмеялась:

— Так и будет — Сверчок. Мелюзга, которая вопреки пословице не желает знать свой шесток. Нравом он истинный африканец: страстен, горяч, необуздан. Вот вы и побудете рядом; русский и поляк — вместе. За нашу и вашу свободу! Za nasz? wolno?? i wasz?! Правильно?

Волмонтович кивнул.

— Раз так, я… мне надо подумать… — Голова слегка кружилась. В висках стучали назойливые молоточки. Мысли путались. Хелена казалась прекрасной, ради нее хотелось совершить подвиг. — Если сами русские считают, что смерть тирана — в интересах их родины…

— Не только России, князь!

Лицо Хелены исчезло в густых сумерках.

— Это часть великого замысла, проекта, который осуществляется уже больше века. Для его пользы работали многие — алюмбрады, масоны, французские инсургенты, британские виги; Клаб, декабрь на Сенатской площади… Свободная федеративная Россия станет союзником Объединенной Европы — континента без границ и таможен, с единым гражданством и законами. Еще две федерации охватят Северную и Южную Америку. Мы объединим лучшую часть Человечества, а потом поможем остальным народам Земли! Представляете? Вы успеете увидеть зарю Прекрасного Нового мира!

На какой-то миг Волмонтович поверил — так убедительно звучали ее слова.

— Я вряд ли успею. А вы?

— Не стоит об этом, князь. Каждый получит свое. Я прогулялась по осеннему лесу, вдохнула чистый воздух, побеседовала с настоящим мужчиной. Даже сумела чем-то помочь Будущему. Со мною щедро расплатились… А сейчас — пора!

Она вывела кобылу из беседки, ловко вскочила в седло.

— Прощайте! И не ищите встречи со мной, князь. Не торопитесь!

— Мадемуазель! Куда же вы?!

Ему не ответили. Силуэт всадницы растворился в вечерней мгле. Волмонтович успел лишь заметить, что девушка скачет не к покинутой ими просеке, а в лесную глушь.

— И что пан Woronoy изволит посоветовать? Ехать вслед за нею?

— Или тебя, пан Казимир, бабка в детстве сказками не баловала? — сказал в ответ верный конь. — Или не знаешь, куда такие девки по ночам ездят? По чьей воле? Велено тебе не торопиться — не торопись!

То есть не сказал, конечно, — лишь гривой мотнул.

Но вполне мог бы.

Сцена девятая

О вы, счастливые науки!

1

— Ваше сиятельство, к вам посетитель.

— Кто?

— Мэтр Гамулецкий. Говорит, ему назначено.

— Впусти. И оставь нас.

— Слушаюсь…

«…и повинуюсь», — хотело добавить ехидное эхо, но оробело и сочло за благо промолчать. Давно изучив характер хозяина дома, эхо хорошо знало, когда шуточки уместны, а когда — лучше воздержаться.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!

Возникший на пороге старик молодцевато щелкнул каблуками. Эхо вздохнуло. Что дозволено фокуснику, запрещено ему, тайному дыханию особняка.

— Здравствуйте, Антон Маркович. Присаживайтесь. У вас есть новости?

Густой, низкий голос хозяина наполнял кабинет до краев. Он растекался маслом, проникая в каждую невидимую глазу щель. Наружу, однако, голос выплескиваться не спешил. Окажись по чистой случайности кто-нибудь за дверью — не расслышал бы ни слова.

Гамулецкий проследовал к свободному креслу. Рядом, на столике черного дерева, горела одинокая свеча. Ее пламя отражалось в полированной поверхности. Казалось, в темной глубине кто-то стоит, подняв над головой еще одну свечу. Когда иллюзионист сел, свет рельефно облил его всего: лицо, сухонькую фигуру, нервно сцепленные пальцы рук. Хозяин же остался в тени. Угадывался лишь массивный силуэт в громоздком, похожем на трон «вольтеровском» кресле у камина — холодного, несмотря на осень.

— Так точно, ваше высокопревосходительство. Разрешите доложить?

— Не паясничайте, Антон Маркович. Роль прапорщика вам не идет.

— Ну почему же? В отставку я вышел коллежским регистратором, а в «Табели о рангах» сей смехотворный чин как раз и соответствует воинскому прапорщику. Как прикажете в таком случае обращаться к, считай, генерал-аншефу? [Военный чин генерал-аншефа был в 1796 году заменен на чин полного генерала (от кавалерии, инфантерии или артиллерии). Старомодность термина, употребленного Гамулецким, подчеркивает почтенный возраст иллюзиониста. По «Табели о рангах» чин генерал-аншефа приравнивался к цивильному чину действительного тайного советника.]

— Вы прекрасно поняли, о чем я. Давайте к делу.

— С удовольствием. Новости у меня самые наилучшие. У нас есть взрывчатка! Чудо, а не взрывчатка. Сильнее пороха и абсолютно не подвержена действию влаги. Велите приступать?

— Ну-ка, поподробнее, — в голосе хозяина кабинета не чувствовалось доверия. — Что значит: есть? Два дня назад не было, и вдруг — voila? Прямо как в одном из ваших трюков.

— Никаких трюков, ваше высокопревосходительство! Исключительно достижения передовой химической науки! Опыты увенчались успехом. Мы провели испытание, и эффект превзошел все наши ожидания!

— «Мы»? С каких это пор вы стали именовать себя подобно его величеству?

— Прошу прощения, я неточно выразился. Опыты и испытания я проводил не один. На наше счастье, в Петербурге ныне гостит замечательный ученый из Дании — Андерс Сандэ Эрстед, младший брат академика Ханса Христиана Эрстеда. Он и помог мне разработать новый взрывчатый состав. По чести сказать, он сам его и изобрел на глазах у вашего покорного слуги.

В кабинете повисла тягостная пауза. Тишина сгущалась, грозовым облаком нависнув над умолкшим стариком. Эхо забилось в угол, пламя свечи явственно съежилось.

— На наше счастье? Вы, не посоветовавшись, привлекли к делу постороннего человека — иностранца! — и осмеливаетесь утверждать, что это «на счастье»?

На Гамулецкого было жалко смотреть.

— Что, если ваш Эрстед, как человек умный — а другим брат Отца Алюминиума быть не может! — что-то заподозрит? Сообщит в полицию? Вдруг ревнителям из Третьего отделения придет в голову вызвать его на допрос? Думаете, Эрстед станет от них скрывать ваши эксперименты?