— Господин, не знаю, как вас звать, с чего же тут начать…

— С начала начинай. С самого начала.

— Ну если с начала, то он мне сразу не понравился.

* * *

Этот парень не понравился трактирщику сразу. Пуго не первый день провел меж стен и местную публику знал от и до. Нет, парень точно не местный. В принципе это не беда: межстенье — это такое место, где народ вечно мечется от стены к стене, разбавляя этой суетой степенное существование коренных обитателей столичного пограничья. В заведении Пуго всем рады, главное — плати и не бей посуду. А если бьешь чью-то морду, то делай это на улице, за углом. Если вообще прирезать кого решил, так еще дальше отползай — нечего нюхачей на почтенный трактир наводить. Если повадится стража тут чес устраивать — того и гляди, репутацию потеряешь. А не будет репутации — так жить придется на меди: больше торговля пивом не принесет. Серебро — это серебро, его носят люди серьезные, и для них нужно место тихое, с соответствующей репутацией. Вот, например, как трактирчик Пуго. Достойнейшее заведение, полы чистые, столы вытерты, пиво разносит пара смазливых девиц, причем не шлюх, а серьезных девок: за зад ущипнуть попробуешь — можешь и схлопотать, а уж о большем и не мечтай. А самое главное — есть второй этаж, а уж там все вылизано до блеска, и платят не медью.

Серьезные люди туда за серьезными делами приходят. В другом месте за стеной может нюхач сидеть с писарем наготове, а у Пуго не так: у Пуго стены — это стены. И его стены тайны держать умеют. И за это Пуго платят серебром — за порядок и надежность. Если ты снял комнату у Пуго, ты временно стал хозяином маленького замка. Стены здесь тараном не прошибить: ори не ори — не услышит никто. На окнах литые решетки и внутренние ставни. Попасть наверх можно лишь через общий зал, пройдя по лестнице у всех на виду. Чужаку это не светит: день и ночь парочка слуг наготове. По трактиру работают, само собой, но главная задача для этих мордоворотов — разборки с нехорошими посетителями: один постоянно в зале дежурит для оперативного реагирования. Дебоширов они заранее примечают, глаз наметанный — оба в страже поработать успели. Да и сам Пуго хоть и немолод, но силу не растерял — мало кто на ногах больше минуты против него устоит. Удар такой, что хоть дрова им коли — кулак будто гиря. Справляются с проблемами здесь легко.

Днем, до закрытия ворот, в трактире случайного люда хватает. От ворот до ворот народ бегает, покуда светло, а жрать да пить надо — вот и забредают. Фазанов, фаршированных перепелиными языками, здесь не подадут, но зато навалят каши, жареных сосисок, жбан пива поставят — и все за пару медяков. А чего еще надо крестьянам да мелким торгашам?

Вечером ворота закрываются — и все, случайным людям тут делать больше нечего. Наступает время для обитателей межстенья. Чужаков нет — все свои. Тихо становится, спокойно. Зал полупустой. Обитатели верхних комнат спускаются, рассаживаются у столов вдоль стен, поодаль друг от друга, и шепчутся кучками о своих важных делах. Пара завсегдатаев трется у стойки перед Пуго, да порхает со снедью и питьем оставшаяся до закрытия служанка.

Обычный вечер.

А этот тип — необычный. Чужой он. Хрупкий, невысокий, бледный, глаза чистые, наивно-доверчивые, но с затаенной лукавинкой. Ну будто девка переодетая. Одежда хорошая — такие тряпки богатые студенты таскают. И капюшон на голову накинут — так ученики любят бродить… или мелочовка, до сини не доросшая. Студент? Или, может, маг-недоучка? И чего это его занесло сюда в такую пору?

Пуго подманил пальцем Суару. Служанка подскочила к стойке, выжидательно уставилась на хозяина.

— Ты этого хмыря в плаще знаешь?

— Нет, первый раз вообще вижу. Да и какой это хмырь — симпатичный мальчик.

— У, лярва! Об одном только думаешь! Что-то я смотрю, он пьет медленно, кружку ты ему не обновляешь.

— Так он вообще не пьет. Заказал, а не пьет. И не ест.

— Послали боги посетителя — он что, собрался над этой кружкой всю ночь трястись?

— Не знаю. Закрываемся же скоро. Спросить его, снимет ли он комнату?

— Я тебе дам спросить! Бегом на кухню, копуша, — Борт со своими дружками уже поглядывает косо на тебя. Небось ждут горячего!

Старуха Ниба стукнула о стойку кружкой:

— Плесни мне еще, Пуго, и не ругай девочку — она хорошая.

— А не много ли тебе будет?

— Жалко, что ли?

— Да чего мне пиво-то жалеть! И куда тебе только влазит, вся уже провоняла, да и опухла вон как — это у тебя почки уже от пива гниют.

— Пиво дырочку найдет. И вообще мне замуж уже точно не выходить — хочу и распухаю. Наливай давай.

Пуго, поднеся старухе новую кружку, тихо поинтересовался:

— Ниба, а что за мальчишка там сидит, не знаешь?

— Не, Пуго, первый раз его вижу. Вон на него Урций косится — может, знакомы?

— Не смеши — Урций вечно косится на всех, у кого есть яйца, а уж от такого смазливого юнца этот боров и вовсе в восторге. Не нравится мне этот парнишка.

— А мне нравится. Симпатичный он.

— И ты туда же, лярва старая.

— Сам ты лярва. А еще ты кастрат.

— Я бы тебе доказал обратное, будь ты лет на сто помоложе.

— Так я еще столько не прожила.

— Да что ты говоришь! А с виду не скажешь…

Ленивая перепалка привлекла внимание Гика. Жулик пододвинулся поближе, махнул кружкой:

— Ты, Ниба, у нас самая красивая — не слушай ты этого трактирщика, он давно женщин на пивную бочку променял. С чего вам этот малец так интересен стал?

— А ты его знаешь? — вопросом на вопрос ответил Пуго.

— Не сказать чтобы очень… Видел я его утром на рынке, что у ворот, о чем-то он там с Шугером трепался. И Шугер при этом выглядел очень заинтересованным — похоже, продавал этому юнцу что-то.

— Интересно — что?

— Шугер все, что хочешь, тебе продаст. Это же Шугер.

— Не мели ерунду. Шугер если продает, то не репу. Шугер оружием промышляет. Что хочешь тебе достанет — хоть армейское, хоть штучное.

— Так и я о том же: не о репе они трепались. Шугеру репа ни к чему. А парнишка на студентика похож. И по прикиду видно, что родители у него жирные. Но не столичные. Будь столичными — так не бродил бы между стенами, поближе к центру шатался. О чем такому неженке можно было с Шугером говорить? Ножичек, может, купить решил для неверной невесты… Небось и кошелек у него не пустой — к Шугеру с пустым подходить опасно. И вообще на девку похож: худосочный слишком. Пуго, если ты его на ночь выпрешь из кабака, ребятки на улице точно в темноте его за шалаву примут и за угол заволокут. Вот смеху-то будет, когда штаны стащат. Слушай, Пуго, а что за тело там, у лестницы, сидит. Вид у него — будто у гробовых дел мастера. Уж не некр ли он?

Пуго ответил не сразу — Гик, конечно, свой в доску, но язык при нем распускать не стоит. Да и было бы из-за чего — да, постоялец мрачноватый, но человек проверенный, и пакостей от него пока не было. Частенько здесь останавливается, да и друзья его тоже нередко заглядывают. И сам он, и друзья его — все люди благородные, платят исправно, серебром платят и сверху не забывают добавить, отблагодарить. Мрачноватые, конечно, люди и немногословные — даже имен своих никогда не называли. Ну так молчание — это не грех. И на одно лицо все — видать, это семейное дело, не иначе как братья. А уж гробовщики они или некры — это их дело, Пуго в дела постояльцев носа не совал. Нос беречь надо.

— А если и некр, тебе-то какое дело?

— Мне? Мне — совсем никакого.

— Вот и помалкивай. Постоялец этот — человек тихий, но что-то мне говорит, что разозлиться может вмиг. А это нехорошо будет.

— Да уж, бугай знатный. Я его, кстати, вчера видал за заставой. Он чего-то топал к мельнице, вниз.

— Раз топал, значит, надо ему было — ты что-то много болтаешь сегодня.

— Так день хороший — погодка загляденье, душа прямо поет.

— Угу. Полдня дождь шпарил, только сейчас утих. Шутник ты у нас.

Дверь трактира распахнулась резко — будто ногой открыли. Заплясали огоньки светильников, ноздри защекотала влага свежего уличного воздуха.

— Это что за свинья там копытом двери распахивать повадилась? — угрожающе поинтересовался Пуго.

«Свиней» оказалось две. Точнее, двое. Да и не свиней вовсе. Глянув на вошедших посетителей, Пуго прикусил язык. Эх, сразу видно почтеннейшую публику. Ну а что до дверей — так хоть головой рогатой их открывай, им хуже не станет. Двери в кабаке хорошие, крепкие. Вот кто его за язык тянул? Сколько лет прожил, а не научился за словами своими присматривать.

Изучив парочку повнимательнее, Пуго и вовсе насторожился. Одного странного посетителя он еще стерпит, но трое — уж явно перебор: что-то тут сегодня не так. Нет, эти на смазливых юнцов не походили — высоченные, стоят ровно, будто бревна. Не атлеты — хрупковаты, но хрупкость обманчива, будто тонкое тело диких котов. И морды такие же вытянутые и бледные, будто у того парнишки. Да и не морды, а лица. Причем лица ухоженные и также прикрытые капюшонами, надвинутыми на лоб пониже. Одень в платье — и за баб сойдут. Получатся высоченные, плечистые бабы с узкими задницами. Откуда они все тут ночью появились?

Сняв с гвоздика полотенце, Пуго принялся вытирать руки, демонстрируя посетителям готовность к обслуживанию. Посетители на него даже не покосились — так и стояли, внимательно изучая зал. Глянув туда же, Пуго увидел, как черный постоялец еле заметно кивнул. Ах вот оно что — дела у него с этой парочкой. Ну раз дела, то, значит, все нормально и зашли они не случайно. А что до вида их странноватого — так это не его, трактирщика, дело. Дела постояльцев — это свято: пусть хоть с демонами якшаются, лишь бы серебро платили.

Рано Пуго расслабился: загадочный парень не зря его настораживал.

«Студент» встал.

Нет, не встал — будто пружина распрямилась или на тугом луке лопнула тетива. Красиво встал — будто танцор или опытный фехтовальщик. Скользнул вбок из-за стола, единым движением распахивая плащ. Голосом чистым и мелодичным звонко произнес:

— Сидите на месте — и никто больше не пострадает.

Пуго внезапно понял: сиди не сиди — сейчас репутация его трактира пострадает серьезно.

Пуго не ошибся.

Из-под плаща парнишка выхватил два арбалета. Не армейские двужильные монстры, какими кирасу навылет прошибают, а так себе — арбалетишки. Такие таскают хлыщи из управы да ворье понаглее. Если взвести на совесть, то плечи чуть ли не до ложа складываются, и при желании такую дуру даже в рукав можно запихать. Стреляет недалеко, да и попасть трудновато, но шагов за десять — двадцать достать можно.

Так вот что этот четырежды проклятый юнец у Шугера покупал…

Рассказывать в подвале управы приходилось медленно, вспоминая все подробности, а на деле происходило все быстро — невероятно быстро. Сердце не успело четыре раза стукнуть с того момента, как парнишка выскочил из-за стола, а пальцы уже утопили скобы — «студентик» выстрелил с двух рук.

Парочка новых посетителей на месте тоже не стояла — ребятки явно битые жизнью, отпрыгнули от дверей, будто блудливые коты, застигнутые в чулане за пожиранием сметаны. Но куда ты спрячешься от арбалета, если до стрелка неполный десяток шагов?

Арбалеты стукнули одновременно, подпрыгнули в руках от отдачи. Короткие, толстые болты с чавканьем ударили в живую плоть — оба упали синхронно, один тонко, по-женски, вскрикнул. Убили или нет — неясно, но уж не задели точно: всем телом бедолаги приняли сталь, оба не смогли от ударов на ногах устоять.

К пареньку от лестницы ринулся Хоги. Вовремя ринулся: арбалеты разряжены, перезаряжать их очень долго теперь, а в рукопашной у этого стрелка шансов нет — Хоги что кабан-переросток, тупо в доски втопчет полдюжины таких молокососов и не заметит.

Не втоптал.

Парень откинул разряженное оружие, полуобернулся на месте, взмахом руки встретил надвигающийся живой таран, даже не ударил — а так, прикоснулся к лицу. И случилось чудо: ноги громилы оторвались от пола, Хоги пролетел через стол, впечатался головой в стойку, на этом его полет прекратился. И вообще — на сегодня рабочий день Хоги закончился.

Пуго остановил свою руку, тянущуюся за дубинкой. Нет, не стоит этого делать. Палка, залитая свинцом, — аргумент в спорных вопросах неплохой, но не в этот раз. С этим пареньком лучше не связываться — забьет эту палку тебе в такое место, что доктор неделю искать будет.

Вот каналья, а казался таким милым!

— Вам же сказано — сидите на месте, и все будет хорошо, — нервно произнес парень. — Сейчас я выйду — и можете звать стражу.

Через весь зал пролетел стол, сбив по пути пару светильников. Добротный стол из двупальцевых досок — за таким сразу десяток пировать может. Такой от пола оторвать и втроем нелегко, а уж заставить летать и вовсе не получится.

Но у этого постояльца получилось.

Паренек, ловко увернувшись от пролетевшего предмета мебели, посмотрел в сторону «гробовщика» чуток озадаченно, нервно выкрикнул:

— Стой! Я не хочу тебя убивать! Мне нужны были только они — я сейчас уйду!

С таким же успехом мог и со стеной поговорить: черный громила не ответил, молча попер вперед. Не торопясь пошел — не так, как кретин Хоги. Уверенно пошел — отшвыривая с пути перевернутые табуреты и перешагивая через лужи горящего масла, что пролилось из светильников. Дойдет и убьет. Голыми руками убьет.

Три трупа за вечер — репутации трактира хана.

Дальше Пуго на некоторое время отключился. А как не отключишься, если в твоем заведении вдруг ударил гром. Настоящий гром — будто молния над ухом сверкнула. Вроде бы перед этим громом парнишка как-то хитро крутанулся и вроде бы махнул рукой как-то нехорошо. А может, и не было этого. Трудно вспоминать — уж больно сильно громыхнуло. И отбросило Пуго назад, на спину, а там он уже не мог ничего видеть — стойка мешала.

Грохнуло второй раз, яркая вспышка ударила по глазам, заставила зажмуриться. Из пивной бочки вырвало кран, холодная струя ударила прямо в лицо. Как раз кстати — сделав хороший глоток, Пуго рискнул приподняться.

В зале было темновато: все светильники поразбивало. У стены и по центру разгоралось разлитое масло, в его пламени Пуго разглядел тело черного постояльца. Пуго сразу понял — он мертв. Ну не может человек дымиться, будто сырое полено в очаге, и быть при этом живым. Да и запашок очень нехороший — будто цыпленка в огне спалили.

В дверях толкались разбегающиеся посетители и постояльцы. На такой фейерверк стража быстро пожалует, а со стражей народ местный общаться не любил. А Пуго куда деваться? Не бежать же — заведение-то его… так что не было печали…

Выбравшись из-за стойки, Пуго сорвал с ближайшего окна занавеску, подержал ее под струей хлещущего пива, кинулся забивать пламя, пока пожар тут не уничтожил то, что пощадил проклятый мальчишка. Огонь уже успел разгореться и ушел неохотно, заставив Пуго от души надышаться едким дымом.

Убедившись, что языков пламени больше нет, Пуго отбросил занавеску, кашляя и умываясь слезами, вырвался на улицу. Согнулся на крыльце чуть ли не вдвое, закашлялся еще сильнее, пытаясь прочистить легкие. Желудок тут же скрутило судорогой. Инстинктивно, стараясь не наблевать у дверей своего заведения, Пуго просеменил вперед, склонился над сточной канавой — и только тут разрешил утробе очиститься.

Отплевываясь, распрямился, покосился влево. Ну что за день — угораздило его именно сюда блевать приползти! Репутации трактира и так хана пришла, лужа блевотины у дверей дела бы уже не ухудшила.

Оба посетителя, заработавшие стрелы в первые мгновения заварухи, лежали у канавы. Один был мертв — не может человек остаться живым, если ему пробило голову. Второй, очевидно, сумел дотащить его сюда, несмотря на свою рану. Но здесь его силы иссякли — уложив голову убитого себе на колени, мужчина плакал. Плакал страшно — с хрипом, с кровавой пеной. Так плачут перед уходом — умирая.

Страшный плач.

По мостовой зацокали подкованные сапоги — к умирающему и мертвому подошел убийца. Остановившись возле канавы, в шаге от своих жертв, парень бледно улыбнулся и нежным, тихим голосом спросил:

— Элмарен, ты узнаешь меня?

Умирающий с трудом приподнял голову, глянул слепо, непонимающе.

— Вижу, что не узнал. Посмотри внимательнее.

Убийца наклонился, отбросил капюшон, рассыпав по плечам водопад длинных светлых волос.

— Посмотри. Хорошо посмотри. Ты умираешь, но там, куда ты попадешь, ты должен помнить о том, кто тебя туда отправил. И ты будешь знать, что это только начало.

Элмарен дернулся, упал на бок, захрипел, с неописуемым ужасом глядя на убийцу, с натугой простонал:

— Хэ… Хе… Хэеллен… отродье… ты-ы-ы…

Стон перешел в бульканье, изо рта хлынула кровь, началась агония.

Убийца, вернув капюшон на голову, будто в воздухе растворился. Исчез во тьме. Дело это нехитрое — ведь фонарь над входом тоже разбило, а из-за туч ни звезды, ни луна, ни Шрам не достанут.

Пуго и сам не понял, что его дернуло шагнуть лишних два шага и склониться над телами. Наверное, интуиция. Не так выглядели эти парни, не так. Не бывало здесь таких никогда. Не то с ними что-то… совсем не то…

Потянувшись к умирающему, медленно поднял капюшон. Не веря своим глазам, крепко зажмурился, взглянул еще раз. Убедившись, что зрение не обманывает, нервно икнул, на грани слышимости потрясенно прошептал:

— Зайцы… мать их… Зайцы… Хана мне теперь…

Встав, Пуго, шатаясь, потопал в сторону ворот. Он, конечно, не надеялся, что сможет уйти из города. Не уйти ему — его же первого искать теперь начнут. Трактир, будь он неладен… Но и оставаться здесь он тоже не мог.

Надо делать хоть что-то. Нельзя стоять на месте. Нельзя. Плохое это место.

* * *

Тихо журчит вода под старой мельницей. Рабочие сняли с колеса лопасти, а новых не поставили. Незачем ставить — река здесь обмелела, ушла в новое русло. Там теперь строят другую мельницу, получше старой. А сюда никто и не заглядывает, тем более ночью, в предрассветный час, когда вся нечисть озверело ищет добычу, спеша насытиться перед дневной спячкой. А ведь в омутах под мельницами много чего нехорошего прятаться может.

Плохое место. Если бы кто-то в эту пору проходил мимо, то сам убедился бы в этом. Из окон и щелей струится мерзкий синий свет, внутри что-то потрескивает, и кто-то бубнит на неизвестном языке.

Не иначе некры какую-то гнусность творят.

— Целое стало меньше.

— Мы ощутили потерю.

— Наша часть и так мала, а теперь стала еще меньше. Нам больно.

— Твоя боль — боль части и целого. Мне больно вместе с тобой.

— Целое, впусти часть со мной, дай мне прикоснуться. Издалека прикоснуться. Почувствовать.

— Тебе не дадут это осуществить. Ты потеряешь себя в целом. Твоя миссия как части еще не окончилась. Крепись и приблизь миг единения.

— Мне трудно. Но я сделаю все, чтобы объединить часть с целым.

— Найди того, кто сделал целое меньше. И прекрати его существование.

— Мы прервем его существование. Никто не должен делать целое меньше, даже если это часть.

— Целое имеет еще одно дело. Целое посмотрело все, что видело наше новое око. Целое нашло странное.

— Если часть должна знать, что это, то часть готова слушать про странное.

— Око сделало съемку Южного материка.

— Око делало то, что должно было делать. Мы должны сделать материк своим сейчас. И частью целого потом.