Часть первая
НИГРЕДО
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Но у меня моя собственная меланхолия, составленная из многих элементов, извлекаемая из многих предметов, а в сущности — результат размышлений, вынесенных из моих странствий, погружаясь в которые я испытываю самую гумористическую грусть.
У. Шекспир. Как вам это понравится (Перевод Т. Щепкиной-Куперник)
Ах, какое зрелище представляет собой Гаванская бухта при свете уходящего дня!
Этот вид накрепко врезался мне в память, потому что мы приплыли туда на закате и, к вящему нашему сожалению, не замедлили узнать, что не имеем достаточно времени, чтобы успеть зайти в нее до наступления темноты. Нам недвусмысленно дали это понять выстрелы пушек с форта Морро. Гавань, как и сам город, закрывалась до следующего восхода солнца. Слабым утешением стало замечание капитана: по его профессиональному мнению, в гавани было слишком много судов, чтобы плавать по ней ночью. Поэтому мы подыскали место получше на внешнем рейде, у самых стен форта Морро — мы могли слышать, как городские часы отбивают каждую четверть часа, — легли там в дрейф и на всю ночь отдали себя на волю волн и ветров.
На исходе нашего долгого плавания мне в течение многих тягучих часов довелось любоваться тем, как серебристо-зеленые берега острова Куба медленно вырастают из морской синевы. Нетерпение мое возрастало, хотя мне еще было неведомо, что «Афей», на борту которого мы выплыли из Саванны, затеял гонку с заходящим солнцем, словно преследуя его. Если бы я знала, что каждый вечер пушки форта Морро возвещают о закрытии гавани и всего города на ночь, я бы слегла от нервного расстройства, так велико оказалось бы мое огорчение. Ибо, отправляясь в Гавану, я не имела ни малейшего представления о том, что или кто меня там ждет.
Встретит ли меня Себастьяна д'Азур, — та самая, когда-то открывшая мой дар, моя мистическая сестра, soror mystica, с которой я так давно не виделась? После разразившейся во Франции революции она позабыла о славе придворной художницы и удалилась в свой замок, тихо ветшающий где-то на побережье Бретани. Может, Себастьяна действительно ждет меня на Кубе? И кого она подразумевала под местоимением «мы»? На кого намекала столь таинственным образом? «У нас есть для тебя сюрприз», говорилось в ее письме, полученном мной в Сент-Огастине.[Сент-Огастин — самый старый город на территории США, главный город округа Сент-Джонс в штате Флорида.] Может, мне предстояла встреча с ее консортом[Консорт — супруг; в частности, муж правящей монархини.] по имени Асмодей, этим фальшивым демоном? Он возненавидел меня с первого взгляда и делал все, чтобы мне навредить. Но если вспомнить, отсутствие Себастьяны однажды стало для меня сюрпризом — тогда, в Нью-Йорке, много лет назад. Я сбежала туда из Флориды — потерянная, отчаянно нуждавшаяся в помощи. Себастьяна направила меня туда (уже не в первый раз она распорядилась моей судьбой), прислав мне письмо с соответствующими указаниями. Однако по прибытии в Нью-Йорк я обнаружила другое послание, где Себастьяна просила простить ее за отсутствие, рекомендовала отправиться в дом, полный развратных ведьм, и поручала меня их заботам. (Пойми меня правильно, моя неведомая сестра, читающая эти строки: я полюбила этих жриц любви и до сих пор скорблю о том, что их уже нет рядом со мной, а дом наслаждений, принадлежавший Герцогине, остался далеко в прошлом.) Скорее всего, я или, точнее, мы — ведь на борту «Афея» у меня имелся спутник — пошли бы по городу одни, проталкиваясь сквозь толпу гаванцев, и у нас не было бы никакой подсказки, где и кого искать, кроме единственного сведения из письма Себастьяны: где-то в Гаване живет монах, которого она обозначила одной буквой К.
Несмотря на эту неопределенность, я все равно надеялась, что смогу все быстро выяснить. Вот отчего каждая волна, отделявшая нашу шхуну от заветного причала в Гаване, вызывала у меня ненависть. Следует отметить, что, пока мы пересекали пролив, отделяющий Кубу от Америки, волн мы встретили довольно мало. Наше шестидневное плавание, начавшееся в Саванне, протекало гладко, но медленно: временами мы попадали в штиль, и тогда судно дрейфовало, дожидаясь ветра.
Потом на горизонте наконец показалась вершина Пан-де-Матанзас, и вид этой горы, похожей на огромный каравай хлеба, испеченного рукой великана, очень скоро уже мозолил глаза всем пассажирам корабля. Тем сильнее мы обрадовались, когда корабль подошел ближе к острову и стали видны возделанные плантации, обрамленные высокими пальмами, словно вальсирующими под порывами ветра. Там росли сахарный тростник и кофе. Когда мы еще ближе подошли к берегу, мы смогли рассмотреть в мельчайших подробностях маяк и форты Морро и Пунта, расположенные по обеим сторонам от входа в гавань. Они походили на два огромных каменных кулака — или на две руки, схватившие узкий проход в бухту за горло с явным намерением удушить. А позади, неясно различимый в тумане, как моя будущая судьба, виднелся город, карабкающийся по крутым склонам: пастельные домики с красноватыми черепичными крышами.
Все паруса «Афея» были распущены и стремились уловить легчайшие дуновения ветерка, хотя бы часть тех воздушных потоков, что раскачивали пальмы. Но эта попытка не слишком помогла нам продвинуться к гавани, чтобы войти в сапфировые прибрежные воды острова и наконец покинуть струи Гольфстрима, переливающиеся множеством разнообразных цветов и оттенков. Теперь я понимаю, что мы действительно очень спешили — наш капитан не мог не знать, что вход в гавань закрывается с наступлением темноты. В лучах низкого солнца, клонящегося к западу, поблескивали выпрыгивавшие из воды летучие рыбы; их тела напоминали серебристые лезвия ножей, которые Нептун метал в направлении берега. Здесь, вблизи Кубы, чаек стало раз в десять больше обычного. Они громко кричали, и небо, напоминавшее школьную доску синевато-серого аспидного цвета, казалось исчирканным белыми галочками, словно написанными мелком. Да, берег был совсем рядом. И именно тогда, когда над нашими головами принялись кружить многочисленные морские птицы, мы, пассажиры «Афея», увидели шхуну, идущую противоположным галсом в направлении гавани, хотя сигнальные флаги уже были спущены и первый пушечный выстрел только что прозвучал. Конечно, я тут же вообразила самое худшее: решила, что это пираты, опознанные с кубинской крепости, и сейчас по ним открыли огонь. Мой спутник — ему тоже хотелось поскорее сойти на берег — успокоил меня по части пиратов, но тут же передал печальную весть: едва маяк послал в море первый свой луч, капитан объявил, что город закрыт и придется ждать до утра.
Вот так вышло, что на запрос о разрешении войти в бухту мы получили отказ, и «Афею» пришлось провести еще одну ночь в море. Внезапно в моем распоряжении оказалось то, в чем я нуждалась менее всего: долгие часы досуга, невыносимо медленно тянувшиеся под звездным небом, в тревоге и размышлениях о содеянном. Ибо, что уж там говорить, было совершено преступление, и мы, то есть команда и пассажиры «Афея», недосчитывались одного человека, вместе со всеми поднявшегося на борт шхуны в Саванне. Только нам с Каликсто были известны все обстоятельства этого преступления, все «где», «как» и «почему», а также то, что это было именно убийство, а не что-то иное. Нам не терпелось поскорее покинуть борт «Афея», так что всю звездную безветренную ночь я провела в раздумиях о том, как поскорее оказаться на берегу, то есть как лучше всего ускользнуть от капитана, от кубинских таможенников, а также от полиции, которая, несомненно, прибудет в порт.
И двух недель не прошло с того момента, как я заперла за собой двери моего дома в Сент-Огастине. Отъезд мой ускорили две причины.
Причина первая: Себастьяна в своем письме велела мне отправляться в Гавану, пообещав открыть мне там некий «секрет».
Причина вторая: увы, я знала, что скоро либо умру от изнурения, либо буду годами влачить бремя бесцветной жизни в ожидании Дня крови, когда она истечет из моего тела, и умру в мучениях, неизбежно ожидающих каждую из сестер. Иногда эти муки настигают тебя внезапно, и кровь бьет фонтаном, а порой смертные муки медленно нарастают, словно долгая и неизлечимая болезнь. Но именно таков конец любой ведьмы, вне зависимости от того, любит ли она жизнь, цепляется ли за нее или устала и пресыщена до тошноты. Да, останься я в своем доме подольше, и мне пришлось бы в одиночестве ожидать кровавого конца, прислушиваясь к эху, вторящему моим жалобам на то, что я все потеряла. Правда, благодаря моим утратам, благодаря тому, что мне все-таки удалось выжить, я стала сильней, но только как ведьма. Как мужчина и женщина — в общем, как человек — я была очень слаба. Мне не хватало воли даже на то, чтобы радоваться своему могуществу, а уж тем более пользоваться дремлющими во мне силами, «высосанными» из умерших. Ведь я принадлежу к числу тех немногих ведьм, которые связаны со смертью и могут использовать множество душ мертвецов, упорно цепляющихся за жизнь. Ego sum te peto et videre queto. Иначе говоря, «мертвые поднимаются и приходят ко мне». Что это за силы, я раньше не могла сказать, не могу и поныне: это тайна тайн.