— Весьма скоро. В ближайшие пару дней, не позднее. Все может завертеться очень быстро. В этом случае нам сразу понадобятся деньги.

— Сегодня у нас пятница. Давайте уж прямо сейчас, пока поезд не ушел. И поскольку вы намерены вернуть лишнее, давайте-ка возьмем с походом, а? — Он говорил так, будто они вместе вырабатывали некую тактику. Впрочем, именно такие ощущения испытывал он в душе, временно освободившейся от тела.

У Брю всегда была наготове чековая книжка, выпущенная крупным клиринговым банком. А вот где его ручка? Он похлопал себя по карманам и тут вспомнил, что оставил ее вместе с блокнотом на столе в гостиной. Она протянула ему свою и наблюдала, как он выписывает чек на имя Аннабель Рихтер в размере пятидесяти тысяч евро, сегодняшним числом, в пятницу. На визитке, а их у него в рэнделловском пиджаке лежало полдесятка, он написал номер своего мобильного и вдогонку — дважды повесить его за это! — свой прямой телефон в банке.

— Я полагаю, вы мне позвоните, — пробормотал он смущенно, перехватив ее пристальный взгляд. — Кстати, я Томми.

В гостиной Исса лежал на диване, положив голову на изголовье, а Лейла прикладывала компресс ему на лоб. Брю взял со стола свое золотое перо.

— Лучше вам сюда не возвращаться, — пробурчал Мелик, провожая его до дверей. — И название этой улицы вам лучше забыть. Мы не знаем вас, а вы нас. Договорились?

— Договорились, — согласился Брю.

#

— Фон Эссены жульничают, — объявила Митци, снимая перед трельяжем сапфировые сережки под взглядом Брю, уже лежавшего в постели. В свои пятьдесят благодаря отличному уходу и своевременному вмешательству модного хирурга она тянула на тридцатидевятилетнюю красотку… с небольшой натяжкой. — Фон Эссены пользуются всеми мыслимыми приемчиками, — продолжала она, придирчиво разглядывая морщины на шее. — Пальцы к лицу, пальцы на картах, почесывание затылка, зевки, зеркальце. И еще эта блядовитая служаночка с коктейлями, заглядывающая сзади в наши карты, если в эту секунду не строит глазки Бернару.

Было два часа пополуночи. Иногда они говорили по-немецки, иногда по-английски, а для забавы смешивали два языка. Сегодня это был немецкий — точнее, мягкая венская разновидность немецкого в исполнении Митци.

— Стало быть, ты продулась, — предположил Брю.

— К тому же у фон Эссенов в доме воняет, — добавила она, проигнорировав его слова. — С учетом того, что под ними находится канализационная система, ничего удивительного. Бернару не следовало ходить с короля. Он такой безрассудный. Если бы он держал себя в руках, мы бы могли сорвать банк. Пора бы ему уже повзрослеть.

Бернар был ее регулярным партнером — и, видимо, не только в бридже. Но что тут скажешь? Жизнь — это мясорубка. Старина Вестерхайм попал в самую точку, когда назвал ее Первой Леди Гамбурга.

— Ты опять работал допоздна, Томми? — спросила она его уже из ванной.

— Да уж.

— Бедняжка.

Когда-нибудь, подумал он, ты можешь всерьез поинтересоваться, где я был и чем занимался. А впрочем, не поинтересуешься. Ты никогда не спросишь меня ни о чем таком, о чем сама не хотела бы быть спрошенной. Умная девочка. Я тебе в подметки не гожусь. С твоей головой ты бы за пару лет сделала из моего банка конфетку.

— Голос у тебя колючий, — пожаловалась она, появившись в пеньюаре. — Для пятничного вечера нехарактерный. И весь ты какой-то вздрюченный и деловитый. Ты принял свое снотворное?

— Да, но оно пока не подействовало.

— Ты выпил?

— Пару стаканчиков скотча.

— Тебя что-то гложет?

— Ну что ты. Все отлично.

— Вот и хорошо. Может, бодрствовать после шестидесяти — это все, о чем нам остается мечтать.

— Может быть.

Она выключила свет.

— Бернар зовет нас завтра к себе на остров Зильт, на ланч. У него в самолете есть два свободных места. Полетим?

— Почему бы нет.

#

Да, Митци, я вздрюченный и деловитый. И голос у меня для пятничного вечера нехарактерный. Только что я отдал за здорово живешь пятьдесят тысяч евро и сам еще не понял, зачем я это сделал. Чтобы помочь ему выиграть время? И что ты собираешься с ним делать? Снять ему номер в отеле «Атлантик»?

Этим пятничным вечером я шел домой пешком. Ни такси, ни лимузина. Облегченный на пятьдесят тысяч евро и вздохнувший с облегчением. Был ли за мной «хвост»? Не думаю. Во всяком случае до момента, когда я затерялся в толпе в районе Эппендорфа.

Я плутал по прямым, плоским, как доска, улицам, похожим одна на другую, и мой мозг никак не мог выбрать правильное направление. Но это не был страх. Или желание запутать моих преследователей, если таковые имелись. Просто сбилась стрелка моего компаса.

В этот пятничный вечер я трижды оказывался на одном и том же перекрестке, и окажись я на нем сейчас, я по-прежнему не знал бы, куда повернуть.

Оглядываясь на свою бессобытийную жизнь, что я вижу? Бегство от неприятностей. С чем бы они ни были связаны — с женщиной, банком или Джорджи, — старина Томми всегда оказывался в дверях за секунду до того, как лопнет воздушный шарик. Там какие-то двое, а он ни при чем, и вообще они первые начали — в этом весь Томми.

А вот Аннабель — я могу к тебе так обращаться? — ты совсем другая, не правда ли? Ты всегда идешь встык. Ты настоящая, вот почему в моем мозгу все время крутится Аннабель, Аннабель, хотя, казалось бы, должно звучать другое — Эдвард Амадеус, имя моего безумного, возлюбленного покойного отца, — только погляди, во что я по твоей милости вляпался!

Ни во что я не вляпался. Я счастливый инвестор. Вместо того чтобы потерять, я удачно вложился. Пятьдесят тысяч — это моя входная плата. Какой бы план ты ни прятала в рукаве, Аннабель, отныне я твой партнер. Кстати, я Томми.

#

С кем ты сейчас, Аннабель? Кто твой собеседник? Кому ты открываешь душу, идя ко дну?

Какому-нибудь патлатому краснобаю-радикалу без всякого воспитания и без гроша в кармане, вроде тех, с какими якшается моя Джорджи?

Или зрелому, обеспеченному и умудренному опытом мужчине, который, когда ты срываешься, способен тебя угомонить?

Наши отцы, подумал он, чувствуя, как снотворное начинает действовать. Его и мой. Братья по криминалу, скачущие за уходящим солнцем на своих черных липицанах, которые отказываются превращаться в белых.

А твой отец, когда у себя дома, он какой? Вроде меня? Отвергаемый и презираемый — за дело? Если и любимый, то на расстоянии восьми тысяч миль? И все же он часть тебя, это чувствуется. По твоей самоуверенности, по ощущению собственной социальной значимости, даже когда ты спасаешь персть земли.

Исса, подумал он. Твой найденыш. Твой замученный взрослый ребенок. Твой «черножопый» получеченец, считающий себя чистокровным чеченцем и мечущий в меня свои иронические стрелы, как эти бородатые русские эмигранты, завсегдатаи Монпарнаса, все, как один, гении.

Вот кому следовало бы шататься по Эппендорфу.

Глава 5

Гюнтера Бахмана сначала раздосадовал, а затем встревожил вызов пред светлые очи господина Арнольда Мора, главы гамбургского отделения защитников конституции, в воскресенье, в 12 часов дня, когда Мор, добропорядочный христианин, по всем канонам должен был бы вести свое семейство в одну из лучших городских церквей. Бахман скоротал ночь, перелопачивая досье на чеченских террористов. Эти досье подготовила для него Эрна Фрай, которая, позволив себе редкую слабость, смоталась в Ганновер на свадьбу племянницы. Покончив с чтением, он подумал было о том, чтобы слетать в Копенгаген и пропустить пару кружек пива с тамошними ребятами из службы безопасности, вызывавшими у него симпатию, ну и, если те будут не против, поболтать с «хорошим братом», тем самым водителем грузовика, что контрабандой провез Иссу в Гамбург и подарил ему свое пальто. Он даже позвонил своему связному в Копенгагене. Без проблем, Гюнтер, ответил тот, мы вышлем в аэропорт машину.

А вместо этого он теперь в задумчивости вышагивал по кабинету в бывших конюшнях, пока Эрна Фрай, еще не успевшая переодеться после праздничной поездки, сидела с совершенно прямой спиной за компьютером, подбивая баланс расходов для головного офиса в Берлине.

— Келлер здесь, — проинформировала она шефа, не поднимая головы.

— Келлер? Какой Келлер? — раздраженно спросил Бахман. — Ганс Келлер из Москвы? Пол Келлер из Аммана?

— Доктор Отто Келлер, самый защитный из всех защитников, прилетел из Кёльна час назад. Если ты выглянешь в окно, то сможешь полюбоваться на его вертолет, загромоздивший половину автостоянки.

Бахман последовал ее совету, после чего с отвращением фыркнул:

— Что, черт подери, на этот раз понадобилось от нас дядюшке Отто? Мы проехали на красный свет? Или поставили прослушку в доме у его мамочки?

— Оперативное совещание повышенной секретности и особой срочности, — ответила Эрна Фрай, невозмутимо продолжая свою работу. — Это все, что мне удалось из них вытянуть.

У Бахмана упало сердце.

— Иными словами, они обнаружили моего мальчика?

— Если под «моим мальчиком» ты подразумеваешь Иссу Карпова, то, по слухам, они напали на его след.

Бахман в отчаянии шлепнул себя по лбу:

— Они не могли его арестовать. Арни поклялся, что полиция его не тронет, предварительно не поговорив с нами. Это твое дело, Гюнтер. Ты его ведешь, старина, и держишь нас в курсе. Таков был уговор. — Тут его осенила другая мысль, еще более страшная. — Только не говори мне, будто полиция арестовала его, чтобы показать Арни, кто тут босс!

Эрна Фрай оставалась невозмутимой.

— Мой «крот» по кличке Глубокое Горло с подачи такого же, как он, никудышного теннисного игрока из еще более никудышного отдела контрразведки Арни готов повторить: защитники конституции напали на его след. Этим информация «крота» ограничивается. Он сильно раздосадован поражением в двух сетах — 6:0, 6:0 и поэтому время от времени подбрасывает мне сплетни из кафетерия со словами, чтобы я тебе не передавала. Что я, естественно, и делаю.

Она снова вернулась к своим расчетам под неотрывным взглядом Бахмана.

— Откуда столько желчи с утра пораньше? — обратился он к ее спине. — Я всего-навсего занимаюсь своей работой.

— Ненавижу свадьбы. В них есть что-то противоестественное и вызывающее. Каждая свадьба — это поход еще одной бедной женщины к расстрельной стене.

— А как насчет бедолаги жениха?

— Бедолага жених и есть та самая расстрельная стена. С моей точки зрения. Келлер приглашает к себе только верхушку: ты, Мор и он.

— Без полиции?

— О полиции не было сказано ни слова.

Немного успокоенный, Бахман опять вперился в окно.

— Значит, двое на одного. Два «защитничка» в белых одеждах против изгнанной из стада черной овцы.

— Главное — помнить, что вы все воюете против одного врага. Вопрос только в том, кто из вас сегодня им окажется, — заметила Эрна Фрай ядовито.

Ее цинизм был как ушат холодной воды: она словно прочитала его мысли.

— Ты пойдешь на совещание со мной, — буркнул он.

— Не смеши меня. Я терпеть не могу Келлера, а он меня. Я вылезу некстати со своими возражениями и испорчу тебе обедню.

Но под его немигающим взглядом она уже закрывала рабочий файл.

#

У Бахмана были основания для озабоченности. Докатывавшиеся из Берлина слухи казались то совсем дикими, то обескураживающе убедительными. Похоже, старые границы размежевания между разными спецслужбами сошли на нет, и координационный комитет, перестав быть совещательным органом мудрейших, каковым он был задуман, превратился в обыкновенный гадючник. Распря между защитниками гражданских прав любой ценой и теми, кто вознамерился их ограничить во имя пущей национальной безопасности, кажется, достигла критической массы.

В левом углу офиса, если старые представления об иерархии еще что-то значат, восседал утонченный Михаэль Аксельрод из иностранной разведки, истинный европеец, арабист и, с некоторыми оговорками, наставник Бахмана. В противоположном углу сидел архиконсервативный Дитер Бергдорф из министерства внутренних дел, соперник Аксельрода в борьбе за кресло Царя после утверждения новой структуры разведслужб, откровенный друг-приятель вашингтонских неоконсерваторов и главный проповедник интеграции с американской разведкой.

А вместе с тем в ближайшие три месяца этим двоим, у которых не было решительно ничего общего, предстояло разделить властные полномочия и действовать сообща в режиме консенсуса. Расходились пути не только двух генералов, но и их армий, которые постоянно маневрировали, пытаясь запутать друг друга и тем самым добиться реальных или мнимых преимуществ. Поскольку Бергдорф был из министерства внутренних дел, а Мор и Келлер служили в контрразведке, по логике именно от представительного и откровенно амбициозного Бергдорфа они ждали для себя практических выгод; с учетом же того, что обходительный и чуть более старый Аксельрод возглавлял иностранную разведку, а Бахман был его коллегой и протеже, по логике последний должен был выступать как его преданный вассал. Однако при постоянно меняющихся границах между двумя ведомствами, при вмешательстве федеральной полиции, внесшей еще большую неразбериху, при том что контуры новой схемы еще никто в Берлине не начертил, о какой логике можно было говорить?

Именно об этом, только менее изящными словами, Бахман говорил вслух, кляня белый свет, пока они с Эрной Фрай пересекали двор и подходили к офису, а им навстречу уже ковылял, раскинув свои мясистые руки, Арни Мор со своей подпрыгивающей школьной челочкой и увертливыми глазками, которые так и бегали по сторонам, дабы случайно не пропустить какую-нибудь важную птицу.

— Гюнтер, дружище! Какой ты молодец, что пожертвовал своим драгоценным воскресеньем! Фрау Фрай, какой приятный сюрприз! Шикарное платье! Мы сейчас же распечатаем для вас еще один комплект документов… — тут он понизил голос из соображений секретности, — но после нашего маленького тет-а-тета их придется вернуть. Каждый экземпляр пронумерован. Ничто не должно просочиться за пределы этой комнаты. Нет, нет, Гюнтер, после тебя! Тут я хозяин!

#

Доктор Отто Келлер сидел один за длинным столом красного дерева, склонившись над досье, которые он с брезгливым выражением лица листал тонкими белыми пальцами. Он поднял глаза на троих вошедших, отметил про себя присутствие Эрны Фрай в нарядном платье и вернулся к чтению. Вторая папка лежала перед стулом, предназначенным для Бахмана. На обложке папки черными печатными буквами было обозначено кодовое имя «Феликс», из чего он понял, что, невзирая на все предыдущие договоренности, Исса Карпов принадлежал Мору; именно Мор дал ему это имя и засекретил дело по высшей категории на все время, пока он им занимается.

Из боковой двери впорхнула женщина в черной юбке, положила перед Эрной Фрай третье досье и растворилась. Бахман и Эрна, усевшись рядком, углубились в документы под присмотром Мора с Келлером.

...

Срочные рекомендации:

Разыскиваемый Интерполом и скрывающийся от правосудия исламист Феликс и все, кто находится с ним в контакте, должны стать объектами немедленного и тщательного расследования со стороны местной и федеральной полиции, а также агентств по защите конституции, после чего против них должно быть выдвинуто общественное обвинение.

Мор

...

Отчет № 1

Представлен агентом [имя опущено] гамбургского отдела по защите конституции.

Источником информации является врач, недавно приехавший в Гамбург и обслуживающий пациентов-мусульман. По его прибытии в Германию ваш агент достиг с ним договоренности, что он будет информировать наше отделение. Мотивы: благоприятный отзыв местных властей. Оплата: только по результатам.

Свидетельство информатора:

«В прошлую пятницу я посетил дневную молитву в оттоманской мечети, известной вам своей умеренной позицией. Я уже собирался покинуть мечеть, когда ко мне подошла неизвестная мне турчанка. Она желала переговорить со мной конфиденциально по неотложному делу, но не в моей приемной и не на улице. Я бы описал ее так: женщина лет пятидесяти пяти, полная, голова замотана серым платком, предположительно блондинка, импульсивная.

Если подняться по лестнице на один пролет, то там вы увидите специальное помещение для имамов и высокопоставленных посетителей. Комната была свободна. Только мы туда зашли, как она стала говорить без умолку, но, как мне показалось, неискренне. По выговору я бы определил ее как крестьянку из северо-восточной провинции Турции. Ее утверждения были противоречивы. Она все время плакала — полагаю, чтобы меня разжалобить. Она производила впечатление женщины хитрой, себе на уме. Ее история, которой я не поверил, звучала так. Она не гражданка Гамбурга, но имеет вид на жительство. С ней живет племянник, набожный мусульманин, как и она, крайне эмоциональный юноша двадцати одного года, у которого случаются приступы истерии, горячки и рвоты, а также проявления душевного расстройства. Эти проблемы уходят корнями в детство, когда его нередко избивали полицейские за хулиганское поведение, а также помещали в специальную больницу для несовершеннолетних нарушителей, где его подвергали надругательствам. При отменном аппетите он выглядит истощенным и очень нервным, по ночам ходит в своей комнате взад-вперед и разговаривает сам с собой. Во время приступов нервного возбуждения он выплескивает свой гнев и позволяет себе угрожающие жесты, но она его не боится, так как ее сын чемпион по боксу среди тяжеловесов. В схватках ему нет равных. И все-таки она попросила меня прописать племяннику какое-нибудь успокоительное, чтобы улучшить сон и восстановить его психологическую устойчивость. Он хороший мальчик, сказала она, и собирается тоже стать врачом.

Я предложил ей привести его в моей кабинет, но она ответила, что это невозможно. Во-первых, он серьезно болен, во-вторых, не удастся его уговорить, а в-третьих, это слишком опасно для всех троих, и она на такое никогда не пойдет. Все эти причины как-то плохо увязывались между собой и только укрепили мои подозрения, что она говорит неправду.

Когда я ее спросил, в чем опасность, она еще пуще разволновалась. Ее племянник, сказала она, нелегал, только теперь она уже называла его не племянником, а гостем. Для него выйти на улицу значит подвергнуть себя риску быть арестованным, а ей и сыну это может грозить депортацией, так как ее муж умер и теперь некому дать взятку полиции.

Когда я предложил нанести визит ее мальчику, она отказалась со словами, что это может поставить меня под удар как врача и что, давая мне свой адрес, она подвергает опасности себя и своих близких.

Я поинтересовался, где находятся родители мальчика, и она ответила, что, насколько она его поняла, обоих нет в живых. Сначала отец убил мать, а позже уже сам был похоронен с воинскими почестями. Отсюда подавленное состояние мальчика. Когда я спросил, почему она так плохо понимает своего племянника, она сказала, что в состоянии помрачения он говорит только по-русски. И тут же вытащила из сумочки двести евро на рецепт. Когда я отказался взять эти деньги и выписать рецепт, она вскрикнула в отчаянии и опрометью бросилась вниз по лестнице.

Я навел справки в мечети. Кажется, никто не знает эту странную женщину. Как человек, верящий, что все в этом мире не случайно, и как противник любых актов террора, я считаю своим долгом донести эти факты до властей, так как подозреваю, что эта женщина укрывает нежелательного и потенциально опасного человека».

— Тебя, Гюнтер, пока все устраивает? — полюбопытствовал Мор, жадно поедая его своими глазками. — Идея в целом ясна?