Сначала выходишь из лифта и с риском для жизни устремляешься через Сент-Джордж-роуд, наперерез мчащемуся потоку машин. Затем через ворота попадаешь в проулок и, минуя собор, направляешься к бывшему пабу. Зловещая громада храма превращала этот короткий путь в испытание. В проулке не было ни одной живой души. Листья и городской мусор кружились и сбивались в кучи на ступенях и в темных закутках. Это место казалось пронизанным атмосферой готики, а архитектура каменного здания наводила на мысль о склепе. Перед глазами Ситона мелькали странные очертания каких-то фигур, вертлявые тени, блуждающие во тьме. Послышался чей-то резкий смех — то ли презрительный, то ли язвительный, — и Пол ускорил шаг, хотя и решил, что это, скорее всего, визг тормозов на соседней улице или завывание осеннего ветра в выступах и нишах здания.
Малькольм Коуви сидел и курил сигару. Даже в битком набитом баре он ухитрился занять свободный столик и держал место для Пола. Казалось, за истекшее десятилетие он совсем не постарел, а стал еще импозантнее. Его волосы и борода благородно серебрились. Коуви и раньше выглядел представительно, но теперь его фигура приобрела некую особую значимость. Свое объемистое тело он облачил в застегнутый на все пуговицы темно-серый костюм-тройку. На пухлой руке красовались два кольца одно — гладкое золотое, а второе — с крупным рубином. Словом, Коуви производил впечатление человека обеспеченного и вполне довольного жизнью. Но только до тех пор, пока не открывал рот. Его голос слегка изменился из-за избыточного веса и бесчисленного количества гаванских сигар, выкуренных за все эти годы. В нем слышались сипловатость и одышка, которых не было раньше и которые никак не проявились в телефонном сообщении.
Пол знал, что страдает излишней сентиментальностью и любит вспоминать прошлое. Но сидящий перед ним человек не будил в нем ни одного из этих чувств. Ситона совсем не радовало возобновление давно утраченного знакомства. Это отчасти объяснялось стремительностью, с которой Коуви снова ворвался в его жизнь. Но скорее всего, тем, что Пол всегда испытывал к Коуви двойственное чувство. Трудно симпатизировать тому, кому твой внутренний голос велит не слишком доверять.
— Вы хорошо выглядите, Малькольм. Наверное, в таких случаях положено говорить: «Рад встрече».
Коуви, пыхнув сигарой, кивнул, затем встал, поздоровался с Ситоном за руку и снова уселся на место.
— Ты тоже. С учетом всех обстоятельств. А мог бы выглядеть как из преисподней.
— Благодарю.
— Туда, Пол, они и направятся. Те девушки, которые навестили дом Фишера. Если только ты не захочешь им помочь…
Ситона передернуло.
— Я был жертвой, а не противником, Малькольм. Я проиграл. Хотя и выжил. Вам это известно лучше, чем кому бы то ни было.
— Выжить в той ситуации — это тоже своего рода победа.
— Если бы вы сами там побывали, то так бы не говорили. И на моем месте вы думали бы как раз наоборот.
— Возможно, вернувшись туда, ты сможешь наконец поставить точку.
— Я к этому не стремлюсь.
— Я сделаю для них все, что в моих силах, — насупился Коуви. — Просто не знаю, достаточно ли я для этого вооружен. Три студентки хоронили свою подружку. И все они видели ее там.
— В открытом гробу? — не понял Ситон.
— Нет. Она тоже пришла туда, — ответил Коуви. — Девушки в один голос уверяли, будто видели ее среди скорбящих. Тогда каждая из них сочла, что это помрачение рассудка, вызванное нервозностью и горем. Так или иначе, все они были потрясены и сильно расстроены. У той, которая впоследствии пыталась покончить с собой, было самое страшное видение. Мертвая подружка бродила у вырытой могилы в шляпе с вуалью, искривленный рот изрыгал беззвучные проклятия, а из-под остроносых кожаных туфель в яму сыпался песок. Потом девушки сравнили свои впечатления. И тогда начался сущий кошмар.
Ситон сидел и обдумывал услышанное.
— Когда они ходили в дом Фишера?
— Около трех недель назад. Та, которая умерла, покончила с собой через неделю, и еще через неделю ее похоронили.
— А другая, неудавшаяся самоубийца?
— Пыталась свести счеты с жизнью на третий день после похорон, — ответил Коуви. — Ее уже выписали из больницы. Сейчас она понемногу поправляется в доме своего брата в Уитстейбле.
— «Поправляется» надо понимать фигурально? — вставил Ситон.
В ответ Коуви только пожал плечами.
— И что они там делали?
— Уж точно не паранормальные явления изучали, — сказал Коуви. — Это студентки обычного университета в Суррее. У заведения государственная лицензия и финансирование. Его дипломы везде котируются.
— И нанимает на работу придурков, — заметил Ситон.
— Тот придурок, которого ты имеешь в виду, преподает этику, — парировал Коуви. — А девушки учились, то есть учатся, на философском факультете. По всей видимости, они исследовали диапазон возможностей зла. И добрались в рассуждениях до коммуникативности зла — до его, так сказать, способности заражать других. Затем они перешли к вероятности наличия остаточного зла. Тогда и было решено в исследовательских целях получить допуск в дом Фишера. И они его получили.
— О господи! — схватился за голову Ситон.
— Большую часть времени, как ты и сам, наверное, мог убедиться, это место абсолютно безопасно, — заявил Коуви. — Но на этот раз вышло иначе. И на свое несчастье, группа нашла там именно то, что искала. Не само зло. Оно в тот момент отлучилось из дома.
— Вы хотите сказать, они отлучились?
— Не путай зло с его проявлениями.
— К чертям собачьим! Я буду делать то, что считаю нужным!
— Пол, ты столько лет не практиковался. Впрочем, тебе и не давали.
Ситон с минуту помолчал. В баре было шумно и накурено. На кухне тушили чеснок, и его едкий аромат перекрывал другие запахи: мокрой одежды, потных тел, пива и грязных волос. Вокруг раздавались монотонный гул голосов, звон кружек, смех Ситону пришлось повысить голос, чтобы собеседник мог его услышать.
— Какой именно помощи вы ждете от меня, Малькольм?
— Мне кажется, надо навестить девушку из Уитстейбла, — вздохнул Коуви.
Он потянулся к стоящему в ногах портфелю, вынул из него толстый конверт из плотной манильской бумаги и положил его на столик.
— Тут адрес и тысяча двести фунтов наличными в придачу, а также ключи от машины, стоящей в гараже под железнодорожным мостом. Это за углом, на Геркулес-роуд. Ты ведь психолог и специалист по эмоциональным травмам. В конверте соответствующие документы на твое имя, а также рекомендательное письмо от Британской медицинской ассоциации и еще кое-какие бумаги от попечительского совета больницы Святого Томаса.
— Ее семья не будет возражать?
— Вся ее семья — это брат. И он возражать не будет. Он в полном отчаянии и хочет, чтобы она выжила.
Ситон накрыл ладонью конверт:
— Для начала я хотел бы встретиться с тем преподавателем.
— Так и сделай, — кивнул Коуви. — Ваша встреча уже назначена на завтра, на два часа дня. Ему предъяви те же документы. А после этого сразу отправляйся в Уитстейбл.
— Это значит, что туда я доберусь только к ночи.
— Думаю, ее брат покажется тебе достойным внимания. Судя по тому, что я о нем знаю, вы вряд ли законтачите, как теперь принято говорить. Но он парень что надо. В своем роде.
— Ведь я приеду туда затемно.
— По-другому и не получится.
— Уитстейбл, кажется, расположен на побережье? — спросил Ситон.
— Совершенно верно.
Это было уже кое-что. Пол пододвинул к себе конверт, ощупал его содержимое. Ключи, сфабрикованные документы и, разумеется, деньги. Тысяча двести фунтов — по четыреста за каждую юную жизнь. Преподавателя этики в смету не включили — в наказание за то, что отвел их туда. Будто бы деньги могли спасти остальных. Будто бы их жизни можно было просто взять и купить.
— Почему именно девушка из Уитстейбла?
— Твое умение вести душеспасительные беседы, — усмехнулся Коуви, — вряд ли им поможет. Мы оба это прекрасно знаем. Навестить всех означает досадную трату времени, а брат Сары Мейсон может нам кое в чем помочь. Я ведь уже сказал — он парень что надо. И к тому же сейчас не отходит от постели больной сестры.
— Малькольм, но почему я?
— Глупый вопрос, Пол.
— Нет, серьезно: почему я?
— Потому что ты уже сражался с этим. И у тебя есть силы, чтобы сразиться еще раз.
— Я не буду этого делать, — сказал Ситон, отпихнув конверт. — У меня для этого недостаточно сил и знаний. Не стану этого делать!
— У тебя нет выбора, — бесстрастно заявил Коуви. Он сидел, вальяжно развалившись на стуле. Царящий в баре гвалт, похоже, его совершенно не трогал. Небрежно стряхнув пепел на пол, Коуви снова пододвинул к Ситону конверт с деньгами и фальшивыми документами.
— А теперь, — произнес он, сверля Ситона взглядом, — слушай очень внимательно, что я тебе скажу. Каждое мое слово.
3
Через полчаса они расстались на улице под дождем. Коуви втиснулся в такси, а Ситон, оставшись мокнуть, прислонился к распахнутой дверце. Зажмурившись от яркого света в салоне, Коуви кивнул в сторону собора, который находился всего в нескольких футах от паба:
— Страховка?
Ситон покачал головой. Дождь, барабанивший по крыше машины, попадал в глаза, заставляя то и дело моргать.
— Это только испортит все дело. Они могут решить, что это провокация, — ответил он.
— Вы и впрямь считаете, будто они настолько… информированы?
— Боюсь, что так.
Теперь настала очередь моргать Коуви. Впрочем, вид у него был скорее печальный, нежели удрученный.
— Малькольм, мне надо подумать, — сказал Ситон.
— Нет времени, — возразил Коуви, потянув на себя ручку дверцы такси. — Нет времени на раздумья.
Ситон отошел от машины, и такси умчалось, задними колесами разбрызгивая воду. Пол Ситон выпрямился. За этот вечер он уже дважды промок до нитки.
Он лежал в постели, как вдруг услышал тихую музыку, доносившуюся из гостиной за стенкой. Когда он снял эту квартиру, то сразу же купил фланелевое постельное белье и стеганое покрывало, чтобы побаловать себя и почувствовать, как в детстве, тепло родного дома. Он купил их, причем совсем недешево, в универмаге «Арми энд Нейви», а еще мягкие подушки и толстое одеяло на гусином пуху. Он хотел проводить свои одинокие ночи в расслабленном забытье. До нынешнего дня. Но теперь эта музыка, доносящаяся из гостиной, разрушила все. И простыни жестким саваном облепили его онемевшее тело. Он опять слышал все ту же бесконечную мелодию.
Ситон отсчитал семь минут по светящемуся циферблату наручных часов. Его прошиб холодный пот, и он начал мерзнуть даже в теплой постели. Он узнал эту песню, или, может, ему показалось. А она все звучала и никак не кончалась. Мелодия просачивалась сквозь стенку назойливыми обрывками размытых аккордов и рефренов, звук то усиливался, то вновь затихал. Дверь в гостиную находилась справа. А слева было окно. И если вылезти из постели и раздвинуть тяжелые шторы, то можно было увидеть раскинувшийся внизу ночной город. Оживленный перекресток, а дальше — подсвеченный купол Имперского военного музея, расположенного посреди ухоженного парка с поникшими осенними деревьями. Старожилы по привычке называли его дурдомом. Когда-то в здании музея размещался приют для умалишенных. Но теперь безумие подкрадывалось к Полу справа. Не выдержав, он откинул одеяло, вылез из постели и открыл дверь в гостиную.
Музыка зазвучала громче. Окна не были занавешены, и комната была залита унылым белым светом фонарей, установленных на перекрестке. От проносящихся по улице автомобилей по стенам метались черно-белые тени. А песня все не кончалась, повторяясь до бесконечности, отчего Ситону стало не по себе.
Это была композиция «Tam Lin»[Там Лин — персонаж шотландской легенды, рыцарь королевы эльфов.] группы «Фэйрпорт конвеншн»,[Одна из первых британских фолк-групп; образована в 1967 г.] а исполняла ее ныне покойная Сэнди Денни. Да, этот бесплотный голос, несомненно, принадлежал ей. По крайней мере, надрыв и хрустальные речитативы были характерны для поздней Сэнди Денни. Ситон мог слышать бодрые выкрики и посвистывание музыкантов. Фэйрпорты — или их двойники, — как и положено, жарили на всю катушку, выделывая виртуозные пассажи на скрипке, неистово терзая гитары и мандолины и не жалея ударных. Но было за этим кое-что еще — некий диссонанс, посторонний шум, похожий на треск разрываемой ткани или придушенный злорадный смешок.
Ситон тяжело опустился в кресло и принялся рассматривать плеер, валяющийся на полу у стены. Вилка была по-прежнему выдернута из розетки и лежала там, где он бросил ее несколько недель назад после неудачной, закончившейся слезами попытки послушать «Эдем». Когда он покупал плеер на блошином рынке, в нем не было батареек, и Пол мог поклясться чем угодно, что и сейчас их никто туда не вставлял. Плеер работал сам по себе — не горела даже красная лампочка, говорящая о том что аппарат включен в сеть. Восставший из гроба дух Денни пел, а музыканты из ее группы тянули за исполнительницей ту же мелодию. Ситон вспомнил престарелую пару, торгующую всяким старьем и антикварным хламом в лавчонке на Лоуэр-Марш-стрит. Они-то и продали ему плеер. Самые обычные люди — в этом Ситон не сомневался. Самые обычные люди, зарабатывающие себе на хлеб безобидной коммерцией.
Он встал и нажал кнопку перемотки, чтобы прослушать запись на другой стороне, хотя отлично понимал, что никакой кассеты в плеере не было. После паузы послышался смех, и кто-то свистящим шепотом произнес его имя, а затем повторил еще раз, словно пытался донести до него смысл шутки из серии «черного юмора». Потом все смолкло, слышалось только шипение несуществующей записи. Но Ситон уловил чей-то разговор, в котором узнал обрывок своей недавней беседы в «Занзибаре» с Малькольмом Коуви. За ним опять последовал злорадный смех и тот же звук вроде треска разрываемой ткани. Кто-то передвигал тяжелую мебель, пронзительно елозил тонкими ножками стула по полированному паркету.
Ситон нажал на «стоп», и наступила оглушительная тишина. Он открыл крышку магнитофона, кассеты там не было. Он встал и направился было на кухню, чтобы налить стакан воды из-под крана, но услышал, как крышка за его спиной резко захлопнулась. Призрак Сэнди Денни, вернув себе голос, вновь запел «Tam Lin» — на этот раз без музыкального сопровождения. Только теперь в пении появились какие-то мерзопакостные нотки.
— Хорошая шутка, — нарочито громко произнес Ситон. — Правда, чувствуется домашняя заготовка.
Пение прекратилось. С минуту все было тихо, а потом Ситон вдруг ощутил, как содрогнулась ночная тьма от одинокого удара соборного колокола, эхом разнесшегося над мокрыми зданиями. Затем все стихло. Пол взглянул на часы: четырнадцать минут второго. Да, время для благовеста явно неподходящее.
Ситон понимающе кивнул. Удар колокола уже никак нельзя было отнести к домашним заготовкам. Интуиция подсказывала Полу, что они специально все это затеяли, чтобы потешить свое самолюбие. Ситон понимал, что на таком расстоянии они не могут причинить ему вред, по крайней мере физический. Но его покой был нарушен, и если они намеревались лишить его душевного равновесия, то им это вполне удалось.
Ситон прошел на кухню, налил стакан воды, выпил, затем вернулся в спальню и снова улегся в постель. И все же он опасался, что томительная мелодия вдруг снова оживет в плеере. Беспокоило его и то, что соборный колокол своим металлическим голосом вновь может нарушить ночную тишину, вопреки календарю и времени суток вызванивая молитву к Пресвятой Богородице. Но сейчас Ситон был далеко от дома Фишера. К тому же те три студентки философского факультета и их идиот наставник заслуживали гораздо большего внимания, чем он. Итак, Пол лежал в кровати и безуспешно пытался заснуть. Он долго ворочался с боку на бок, прежде чем сон неохотно принял его в свои объятия. Засыпая, Ситон видел из окна спальни отблески огней, отражавшихся от крыши его многоэтажки. Кто-то зажег свет в жилом флигеле собора. Наверное, это проснулся настоятель или священник. А может, и сторож. Звонаря они, естественно, не обнаружат. Если только им очень сильно повезет.
Когда Полу было лет двенадцать-тринадцать, они с матерью жили в доме на северной окраине Дублина, где снимали два этажа. Для матери это был самый тяжелый период после развода с отцом. Душевные раны она лечила лошадиными дозами валиума поэтому постоянно спала прямо на ходу. Оставленный без присмотра обед выкипал на плите, огонь в камине горел как хотел, вода для купания сыновей переливалась через край ванны…
В тот самый вечер мать прилегла на диван и заснула как убитая. Пол не возражал: телевышка, установленная на севере Пеннинских гор на Винтер-хилл, позволяла им принимать английские каналы. Благодаря матушкиной сонливости он мог смотреть непристойности вроде «Возьми трех девчонок» или «Внутренние дела». Последнее представляло собой сериал с таким количеством женской обнаженки, что на школьной спортплощадке его обсуждали с благоговейным ужасом.
Украдкой взглянув на мать, Пол подобрался к телевизору и включил его. «Гранада» и Би-би-си-2 предоставляли широкий выбор обнаженной натуры на любой вкус Он услышал, как по лестнице крадучись спускается его младший братишка Патрик. По «Гранаде» показывали какой-то документальный фильм о беспорядках на Севере, на Би-би-си уже заканчивал свою болтовню обозреватель погоды.
— Именно то, что мне нужно, — шепнул за его спиной Патрик. — Я точно быстрее засну, если буду знать, что в Восточной Англии будет хорошая погода.
— Тише! — шикнул на него Пол.
Они вместе устроились в кресле напротив телевизора, тесно прижавшись другу к другу. Пол по привычке положил руку братишке на плечо, и оба замерли в предвкушении зрелища.
Передача называлась «The Old Gray Whistle Test». И в тот вечер мальчики увидели нечто такое мерзкое, что ни в каком телешоу не увидишь. Музыканты группы оделись на манер средневековых менестрелей в остроконечные колпаки с бубенчиками, шутовские камзолы и вязаное трико. Когда они двигались, принимая разные позы, то напомнили Полу гротескных персонажей Иеронима Босха с иллюстраций в школьном учебнике истории. Песня, которую они исполняли, называлась «Tam Lin». Но Пол тогда еще этого не знал. Сатанинская группа выступала так, словно в них вселились злые духи. По мере того как певица пела куплет за куплетом, их исполнение становилось все более и более разнузданным. Ее голос, однако, вызывал в воображении вовсе не тот мир, который создал на своих картинах фламандский живописец. Это был мир древней Англии с ее друидами и страшными заклятиями. Поистине колдовское песнопение, пробуждающее к жизни Зеленого Джека,[Зеленый Джек, или Джордж, — языческое лесное божество Британских островов. Изображается в виде рогатого человека, выглядывающего из листвы.] и мстительных эльфов, и Джона Ячменное Зерно, и потерянные души, оглушающие страшными воплями туманные болота в лесной глуши.
Увиденное и услышанное в том телешоу потрясло юного Пола. Он, испуганно прижимаясь к брату, смотрел на серый экран, который казался ему тусклым окном в уродливый мир магии.
Только через восемь или девять лет Ситон снова услышал в Тринити[Колледж в Дублине.] ту же песню и смог наконец осознать, что же он тогда видел. Как выяснилось, группа называлась «Фэйрпорт конвеншн». Почти все музыканты в ней были родом из Северного Оксфорда,[Престижный район города между центром и Саммертауном.] а вокалисткой они взяли девушку из Уимблдона. Ее звали Сэнди Денни. В группе были также гитарист Ричард Томсон и скрипач Дейв Сворбрик. Выступление музыкантов в «The Old Gray Whistle Test» потрясло впечатлительного мальчугана, пробудив в нем самые дикие фантазии, которые прочно засели в его памяти.