12

В кафе «У Артура» Пол сел напротив Майка. Хозяин заведения расхаживал между столиками и рассказывал посетителям, чем их будут кормить. Тут же на столиках лежали меню, набранные темным курсивом на плотной желтой бумаге. Но как только вы становились завсегдатаями, Артур, всегда в белоснежных куртке и фартуке, сам заказывал вам обед. В кафе жара была просто невыносимой, но Майк героически поглощал гриль-микс, заказанный для него хозяином, тогда как Ситон проигнорировал огромное блюдо с мясной лазаньей, предпочитая потягивать кока-колу.

Помещение кафе представляло собой вытянутый прямоугольник. Узкие сиденья располагались по обе стороны от центрального прохода, поэтому посетители либо упирались взглядом в дверь кухни, либо сидели лицом к входу, между двух низких окон. За окнами находилась Кингсленд-роуд, и Ситон вяло наблюдал за уличным движением, если это можно было назвать движением. Над мостовой висело плотное облако выхлопных газов от автобусов и грузовиков, намертво застрявших в знойном мареве.

Пол почувствовал, что его брюки из тонкой шерсти прилипли к пластиковому стулу. Он допил кока-колу. Артур, проходя мимо, забрал стакан Ситона и расторопно протер тряпочкой стол. Затем он продолжил обход, подмигнув своим, как он всегда называл их, джентльменам из прессы. Он благоволил им до такой степени, что в конце календарного месяца, когда журналистские доходы были на нуле, угощал в кредит. Им даже не пришлось просить его об этом. В прошлом месяце Артур сам сделал такое щедрое предложение. Пол, родом из Дублина, и Майк, из городка Формби в Мерсисайде, были просто потрясены его щедростью. Когда начинаешь узнавать Лондон поближе, то понимаешь, что это не что иное, как большая деревня. В этой части города они чувствовали себя как дома.

Ситон подумал, что Артур мог бы стать прекрасной моделью для Пандоры Гибсон-Гор. У него было румяное, словно вырезанное из красного дерева, лицо. Лицо типичного столичного жителя. Его легко можно было представить вымазанным сажей трубочистом конца прошлого века, катящим на велосипеде со щетками за плечами. Он также был вполне уместен как персонаж старой кинохроники — ходячая доска объявлений, на которой изумленные зеваки читают сообщение о гибели «Титаника» и предполагаемых многочисленных жертвах. Кроме того, черты его лица имели еще одно свойство: они были невыразительными, что необходимо для каждого настоящего мага. Словом, с таким же успехом Артур мог бы выступить в роли гипнотизера на сеансе левитации, а доброволец из публики — симпатичная особа в ботиночках на пуговках — недвижно висел бы в воздухе, выставив напоказ нижние юбки. Такой снимок был вполне в духе Пандоры. Что-то неустойчивое, невероятное, образы, рождающие вопросы без ответов. Снимки в прочитанной Ситоном книге наводили на мысль, что она специализировалась в области, прямо противоположной той, для чего предназначено искусство фотографии, а именно — для раскрытия образа.

— Ты что, так и не попробуешь лазанью?

Ситон послушно взял вилку, отправил в рот немного политых соусом макарон и принялся пережевывать, не в силах отвлечься от мыслей о Пандоре. Он, словно наяву, видел ее обнаженное бледное тело, украшенное драгоценностями. Ее некогда прекрасную, а теперь дряблую от долгого пребывания в грязной воде кожу. Боже, как же надо было себя ненавидеть, чтобы броситься в Темзу? Часы «Картье», должно быть, остановились в тот самый момент, когда тело упало в воду. Бесполезная улика, ведь убийцей была сама жертва. Следовательно, время смерти несущественно. В разговоре с Бобом Холливеллом Ситона так и подмывало подбить детектива за дополнительный бонус изъять из сейфа вещдоки, снятые с тела Пандоры. Прикоснуться к ним означало бы прикоснуться к ней самой. Но какой в этом смысл? Разве что почувствовать себя грязным извращенцем!

— Ты знаешь, это одно из тех клише, которое находит подтверждение всякий раз, как мы сюда заходим, — донесся до него голос Майка откуда-то издалека, с другого конца столика.

— Какое же?

Пол увидел что Майк успел смести с тарелки все, оставив только лужицу яичного желтка. В кухне надрывался транзистор, настроенный, как обычно, на волну «Столица». Передавали песню группы «АБС». Мартин Фрай[Мартин Фрай — лидер британской поп-группы «ЛВС», образованной в 1980 г.] жеманно исполнял хит «The Look of Love».

— Стереотип ирландца, — пояснил Майк. — Кельтского чародея-златоуста. Хочу сказать, что, когда ты жонглируешь своими заклинаниями, тебя порой трудновато понять. Но лично я для тебя — благодарная аудитория. Заметь, всегда был готов слушать твои словоизлияния. Мне любую лапшу можно на уши навешать.

— Прошу прощения, — улыбнулся Ситон.

— Закажи-ка мне тоже кока-колы. И выкладывай, что у тебя на уме, — заявил Майк, посмотрев на часы.

Все дело в том, что он словно побывал там. Постоял на мокрой гальке у причала Шадуэлл, увидел накрытый брезентом труп у грязной пенистой кромки прилива, а еще вереницу барж, которые тащил коренастый буксир, пускавший клубы дыма в низкое ноябрьское небо. Вдохнул запахи реки, мокрых габардиновых полицейских плащей, прокисшей от сырости плоти, насыщенного серой и копотью воздуха. Там шел дождь. В то утро, когда нашли мертвое тело Пандоры, в Лондоне шел дождь.

С большим трудом Ситон перенесся обратно. Обратно в кафе «У Артура». Обратно в здешнюю духоту.

— Много нарыл за сегодня?

— Хорошенького понемножку, — скривился Майк. — После «зверского злоумышленника» можно спокойно почивать на лаврах. Или уйти на пике славы. В разгар игры всегда надо уметь вовремя остановиться. Я о той сумасшедшей мартышке. В общем, как профессионал, я вряд ли продвинусь дальше.

— Могло быть и хуже. Скажем, благотворительные пенни, брошенные в пабе.

— Смотря кто благотворитель, — заметил Майк. — В прошлый вторник вечером в «Якоре надежды» это была дамочка, когда-то танцевавшая в «Прислужниках Пана».[«Прислужники Пана» («Pan's People») — известная британская танцевальная труппа.]

Они помолчали. Ситон взял вилку, но затем снова положил ее на стол и отодвинул от себя нетронутое блюдо.

— Так что ты делаешь сегодня вечером?

— Самую скучную работу в мире, — ответил Майк. — Повезу фотокамеры на сервис. А это значит, мне придется тащиться к проклятому Лондонскому мосту. — И, посмотрев в окно, добавил: — В этих чертовых пробках. По этой чертовой жаре.

— А что, поближе ничего нет?

— Есть, конечно. Но Эдди пользуется только услугами одной фирмы: той, что обслуживает нашу контору еще с начала века.

— Традиция, — кивнул Ситон, вставая и нашаривая в карманах мелочь, чтобы расплатиться за обед.

— Не только, — ответил Майк. — Эта мастерская всегда считалась самой-самой, и мастера там тоже самые-самые. Поэтому самые-самые фотографы обращаются только туда. Это, конечно, замечательно, если ты снимаешь «Хассельбладом» или «Лейкой» и твои работы потом появляются в «Нэшнл джиографик», но абсолютно лишено смысла, если у тебя тридцатипятимиллиметровый объектив «Пентакс» и нацеливаешь ты его на лыбящегося Сида Джеймса, который открывает какое-нибудь семейное торжество в саду под деревцами. Или делаешь портрет напроказившей обезьяны.

Ситон снова сел. Он вынул из пиджака блокнот и пододвинул его Майку вместе с ручкой.

— Напиши мне, пожалуйста, адрес этого места, — попросил он.

— Его не так-то просто отыскать, — ответил Майк, взяв ручку. — Мастерская находится за обшарпанной зеленой дверью в кирпичной развалюхе, совершенно задавленной многоэтажными монстрами. Их в шестидесятые везде понатыкали как попало. Объективы шлифуют там исключительно швейцарские гномы, а паяют древние шотландцы. Средний возраст персонала в фирме «Фогель и Брин» — что-то около девяноста. Наш Эдди по сравнению с ними — просто мальчик в коротких штанишках. — Майк засмеялся. — И все-таки, зачем тебе туда, Пол? Неужели чинить «Кодак инстаматик»?

— Не мне. Моей девушке. Люсинде.

У Люсинды был хороший фотоаппарат, и Майк это знал.

— Надеюсь, она сохранила гарантийный талон, — заметил Майк, записывая адрес. — Мастера там, может, и старорежимные, но берут за услуги совсем не дешево. Люсинде придется выложить целую стипендию только за то, что мастер снимет крышечку с объектива.

Ситон кивнул и убрал блокнот и ручку. Пандора Гибсон-Гор использовала фотокамеры «Лейка». Она вовсе не была нуждающейся и, вероятно, владела ими до конца жизни. Да, она прекратила профессиональную карьеру, не публиковала больше своих снимков. А что, если продолжала пользоваться фотоаппаратом для себя? Или просто держала их дома? Сдавала ли она их время от времени в мастерскую хотя бы в силу привычки? Может быть, сервисная компания располагала и располагает ее более поздним адресом?

— Спасибо, — сказал он Майку.

Было очень жарко. Пол, чувствуя, как между лопатками течет струйка пота, бросил взгляд на стол.

— Я заплачу. Запишите на мой счет.

Он позвонил в мастерскую, как только добрался до своего редакционного стола, и по совету Майка спросил мистера Брина-младшего.

«Мистеру Брину-младшему никак не меньше ста семидесяти лет, что не лишает его сердечности. Разумеется, в допустимых пределах. Имени у него, кажется, нет. Только фамилия. Впрочем, у них у всех так. Если ты будешь достаточно почтителен и постараешься выглядеть посолиднее, он, пожалуй, снизойдет до фотоаппарата Люсинды и примет заказ примерно на следующий год».

Пол был один в отделе новостей. Остальные репортеры обычно ходили обедать в паб за углом. После выпитой пинты пива они играли в пул, слушая в музыкальном автомате «Клэш» и не обращая внимания на сохнущие на тарелках булочки и сэндвичи с ветчиной и сыром.

В мастерской возле Лондонского моста попросили к телефону мистера Брина-младшего. Пол услышал в трубке сначала кашель, а потом старческий голос с едва заметным абердинским акцентом:

— Чем могу помочь?

— Я собираю материал для статьи об одной из первых женщин-фотографов. О Пандоре Гибсон-Гор.

Повисла долгая пауза.

— Вот как…

— Я из журнала «Фэйс».

Но мистеру Брину-младшему название «Фэйс» ничего не говорило.

— Я хотел узнать, обслуживала ли компания «Фогель и Брин» мисс Гибсон-Гор.

Снова повисла долгая пауза. Затем Пол услышал.

— Почему вас это интересует?

— Ее работы отличаются необычной техникой исполнения.

— Это все ее глаз, мистер Ситон. Ее талант. Он не имеет ничего общего с выбором камеры или пленки, — хихикнул мистер Брин-младший.

— Вы утверждаете это с таким знанием дела, — только и мог сказать Ситон.

— Опытный образец тридцатипятимиллиметровой «Лейки» был собран в тысяча девятьсот тринадцатом году. Но мировая война помешала запустить новую модель в производство. Это случилось лишь в тысяча девятьсот двадцать четвертом. Через год ее уже продавали по всему миру. Мисс Гибсон-Гор приобрела два таких аппарата. И вы совершенно верно предположили, что она доверила именно нам их обслуживание. К слову сказать, один из них, кажется, до сих пор у нас.

Ситон почувствовал, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

— Если не ошибаюсь, она жила на Чейн-уок?

— Да, в Челси, — произнес мистер Брин, и сердце у Ситона ухнуло куда-то в пустоту, — но не на Чейн-уок. В последние годы жизни она оставляла нам другой адрес.

— Не могли бы вы подсказать, где она жила?

Он слышал, как по лестнице с грохотом поднимаются вернувшиеся из паба репортеры. До него донесся запах пива и табака, намертво впитавшийся в их одежду, волосы и дыхание.

Мистер Брин-младший выдержал паузу.

— Вы желаете узнать, где некогда проживала Пандора Гибсон-Гор. А теперь скажите на милость, зачем вам это понадобилось?

— Видите ли, мистер Брин, я просто хочу создать как можно более целостную картину, а для этого мне необходима самая подробная информация, какую только удастся раздобыть.

— Ясно. Что ж, хотя мне не совсем понятно, какую пользу можно извлечь из такого рода сведений, я все же полагаю, что не будет особого вреда, если я их вам сообщу. Итак, я готов поделиться с вами необходимой информацией, но не по телефону. Приезжайте сюда лично. Спросите меня. Представьте ваше журналистское удостоверение. И я дам вам адрес.

13

На следующее утро Ситон совершил то, чего ни разу еще не делал позвонил в редакцию и сказался больным. Последние ночные часы он пролежал в постели рядом со спящей Люсиндой, наблюдая за тем, как за окном, заполняя комнату молочным светом, постепенно занимается рассвет. В полшестого он не выдержал и потихоньку выскользнул из постели, заварил себе чашку чаю и стал пить, глядя из окна гостиной на Ламбет-Хай-стрит и набережную, видневшуюся справа, там, где заканчивалось стоящее напротив здание бывшей правительственной канцелярии и Ламбет-Хай-стрит пересекала Ламбет-Бридж-роуд. Ни одно редакционное задание никогда не вызывало в нем такого нетерпеливого волнения.

Но что, положа руку на сердце, он стремился найти? Безусловно, в квартире, предоставленной Пандоре другом или любовником, могли оставаться какие-то ее вещи. Там, например, могли оказаться ее письма — первоисточники, проливающие свет на ее творчество и причину такого резкого завершения карьеры. Могли также найтись и полдюжины еще не проявленных пленок и кадры, которых никто никогда не видел. Впрочем, Ситон не слишком на это надеялся: четыре десятилетия небрежного хранения не выдержала бы ни одна пленка.

Однако могли остаться снимки. Именно на это он и уповал. Пандора наверняка делала серии фотографий и потом сама же выбраковывала то, что не соответствовало ее канонам. Комментарии к таким неизвестным работам сделали бы диплом Люсинды поистине уникальным.

Но пока Ситон прихлебывал чай, глядя на предутренний пустынный перекресток, его не переставали мучить неприятные подозрения. Он мог с большой долей вероятности ничегошеньки не обнаружить по этому новому адресу. Здание могло пострадать от бомбежки или вовсе пойти под ковш бульдозера в шестидесятые, когда Лондон активно перестраивался. Впрочем, даже если сохранились стены, велика ли возможность того, что такие непрочные вещи до сих пор находятся в меблированных комнатах? Похоже, вместо открытия он нос к носу столкнется либо с подозрительным и недружелюбным хозяином, либо с ничего не подозревающим съемщиком, ненадолго занявшим обезличенное для него пространство. А возможно, и с целой компанией по найму, поскольку нынешний Челси — больше не тот богемный уголок, каким был до войны. Теперь это престижные почтовые индексы и баснословные цены на жилье. Если надежды Ситона не оправдаются, то ему придется целиком положиться на разрозненные факты и неубедительные выводы Эдвина Пула и на их основе сочинить эссе, которое неизбежно будет грешить взятыми с потолка бездоказательными гипотезами.

Такого рода размышления вызвали у Ситона новое опасение, которое тревожило его еще больше. Он понимал, что начатые им поиски — уже не просто желание выручить Люсинду, каким бы искренним оно ни казалось сначала, когда у него еще только зарождался этот замысел. Но стоило ему взглянуть на снимки Гибсон-Гор в книге Пула, как он сам попался на крючок. Или, может, на него подействовала мольба о помощи в испуганных глазах Пандоры на фото, сделанном в «Кафе ройял»? Полу страстно хотелось понять то мучительное мироощущение, которое вдохновляло все ее беспокойное творчество. Ему необходимо было выяснить, что же заставило ее так внезапно бросить работу на пике славы. Ему была непонятна причина, по которой она впоследствии порвала все нити, связывающие ее с прежней жизнью. Ведь Пандора действительно спряталась ото всех. Ну не бедность же толкнула ее обречь себя на прозябание? И наконец, Ситона очень интересовали мотивы ее ужасного самоубийства. Он решил, что надо все же попросить разрешения у Боба Холливелла осмотреть вещи, снятые с тела Гибсон-Гор и до сих пор хранившиеся в морге Уайтчепела. Это было бы хоть и незначительным, но все же шагом к написанию диплома Люсинды. Ничего лучшего, чем собственное любопытство, Ситон придумать не мог. Дело это, конечно, требовало крупной взятки в виде литра «Чиваса», но откладывать его в долгий ящик было нельзя.

Пол услышал, как в спальне рядом вздохнула во сне Люсинда, и вдруг в окне, в узком просвете между зданиями, в дальнем конце справа, где угадывалась набережная, он заметил чей-то силуэт, хорошо видный на фоне голубого неба. Там, куда смотрел Пол, Ламбет-Бридж-роуд, в этот час еще свободная от транспорта, пересекала Ламбет-Хай-стрит. Слева, у фасада храма Святой Марии, был разбит ухоженный садик. Вдали, за зданиями, виднелась Темза.

Именно там Ситон и увидел фигуру высокого человека с цилиндром на голове. Неизвестный смотрел прямо на него, и Пол с изумлением обнаружил, что его строгий черный костюм — не что иное, как траурное облачение. Затем человек вдруг приподнял черный цилиндр, так что на тулье взметнулись концы креповых лент. От неожиданности у Ситона зубы лязгнули о край кружки. Водрузив шляпу на место, незнакомец повернулся и неторопливо зашагал на восток и вскоре скрылся из виду.

Вслед за фигурой в черном показалась четверка торжественно ступающих лошадей с черными плюмажами на голове. Лошади везли стеклянный катафалк с гробом. Процессия двигалась совершенно беззвучно. Те триста — четыреста ярдов, которые отделяли Ситона от странной картины, не позволяли слышать ни цоканья копыт, ни скрежета кованых ободов о мостовую. Этот странный кортеж промелькнул у него перед глазами за каких-то пару секунд. Пол заметил, что на часах было двадцать восемь минут седьмого — неурочное время для похорон, обставленных с такой пышностью. Да и вообще, для любых похорон.

Ситон решил, что это одно из тех загадочных явлений, типичных для Лондона. Он приписал его сложной внутренней жизни города, которого он толком не понимал. Однако Пол понимал, что для младшего репортера местной газеты в расследовании последней истории он взял слишком быстрый старт. Да, конечно, он собирался провести внеплановое расследование, причем, как предупредил Боб Холливелл, по следам сорокашестилетней давности. Однако он кое в чем преуспел.

Люсинда снова вздохнула, потревоженная, очевидно, солнечным светом Теперь она переходила от глубокого сна к дремотной расслабленности. Утренний зной ласкал ее теплую кожу и пробуждал еще дремлющие чувства. И тут у Пола родилась идея сказать в редакции, что он заболел, а самому тем временем наведаться к Лондонскому мосту, где находилась фирма «Фогель и Брин». От радостного предвкушения у него даже похолодело в животе. Он почесал подбородок. Надо побриться и погладить рубашку. Ему хотелось произвести на мистера Брина-младшего хорошее впечатление. Интуиция подсказывала ему, что выполнение задачи зависело от его внешнего вида и хороших манер.

Люсинда застонала и что-то пробормотала во сне. Он не разобрал что. Она не проснулась, лишь проронила одно-единственное слово. Ему почему-то показалось, что голос ее звучал тревожно или испуганно. Пол подошел к двери спальни и заглянул в щелку. Люсинда спала в разреженном свете летнего утра, набирающего силу за самодельными муслиновыми занавесками.

Он любил ее. Он желал ее. Знал, что чувство к ней и есть то новое, что он открыл в себе. Он подумал: