— Прекратите! Вы не смеете!

Он был в полушаге от датчанина, когда от грот-мачты отделилась черная тень. В голову ударило пушечное ядро. Искры брызнули из глаз, рассудок помутился. Чудовищная сила отшвырнула Огюста прочь, приложив спиной о фальшборт — так, что перехватило дух. Что-то хрустнуло: доски или ребра.

Налетел вихрь, вывернул руки из суставов, заломил за спину.

— Я предупреждал вас, Андерс! Это упырь! Он хотел вашей крови…

— Сам ты упырь! — заорал Шевалье, выплевывая на палубу выбитый зуб. — Кровосос! Зачем вы бросили за борт рукопись Галуа?! Негодяи, мерзавцы…

— Успокойтесь, князь. Полагаю, вы ошиблись.

— Не подходите, друг мой! Он опасен.

— Вряд ли…

Датчанин склонился над молодым человеком.

— Вы хотели моей крови, мсье Шевалье?

— Нет! Бумаги…

— Бумаги Галуа у вас. У меня их нет и не было. Я ничего не выбрасывал за борт. Просто стоял и смотрел на океан.

— Но я видел…

— Я тоже в последнее время вижу странные вещи. Уверен, мы стали жертвой наваждения. Отпустите его, князь. Он не опасен.

— Я ему не верю!

В этот раз Волмонтович не сплоховал, искупив позор лечебницы Кошен. И был готов оградить друга от опасности любой ценой — даже вопреки желанию друга.

…наконечник пики кувыркнулся в грязь. На обратном взмахе сабля с хрустом врубилась в ключицу бородача. Справа выросла фигура второго всадника. Волмонтович закричал — пика казака вошла ему в живот, разрывая мундир, кожу, мышцы, внутренности…

— Вы тоже выжили после смертельной раны, — сказал Огюст, не понимая, зачем он это делает. — В живот. Верно, князь? У вас есть опыт. И вы решили, что я…

Хватка ослабла. Лунный свет упал на изумленное лицо Волмонтовича.

— Пся крев! Откуда?! — князь внезапно охрип.

Сцена шестая

Смерть и жизнь Казимира Волмонтовича

1

А было так.

Звон хрусталя. Багровая вспышка. Взрыв боли.

Темнота.

Смерть.

Раб Божий Казимир понял это сразу и не захотел ждать. Легко поднявшись над собственным мертвым телом, он шагнул в Небо, в серую пелену дождя. Оглядываться не стал — успеется. Поглядим уже с Небес. Там, где сведены все счеты и развязаны все узлы, он даже сумеет простить своих убийц — и бородатого хлопа, посмевшего забрать фамильный клинок в качестве трофея, и второго, распотрошившего седельную сумку. Он простит, он полюбит их — но не сейчас и не здесь.

В небо!

Дождь густел. Каждый шаг давался с огромным трудом, словно не по небу шел — по болоту. Мелькнула мыслишка: пустят ли? Без исповеди и причастия, без честного погребения? Не в бою убит, не на дуэли. Поймали, как сопливого мальчишку, меж четырех дорог! Размечтался, расслабился…

Бригида!

…смятые простыни. Откинут атласный полог кровати. На изящном столике — флаконы с духами и притираниями. Кузина стоит у окна — нагая, желанная…

Раб Божий Казимир поспешил отогнать видение. Грех, да такой, что не оправдаешься. Разве что простят — или весы, на которых станут взвешивать его дела, случайно качнутся в нужную сторону. Грешен, и сгинул без толку, за зря, но ведь воевал! — дрался за родную Польшу, за Черную Богоматерь Ченстоховску, за братьев своих, и живых, и мертвых, и еще не рожденных.

Простишь ли, Господи?

Пан Бог молчал. Густо струились потоки дождя, небо было скользким и мокрым. Шаг, еще один… Нет, не пускают! Душу догнал страх — беспощадней казацкой пики. Если не на Небо, значит — куда? Это несправедливо!

— Господи!!!

И Пан Бог ответил, ибо велики любовь Его и милость — даже к падшим, к таким, как убитый на грязном перекрестке уланский поручник Волмонтович.

— Не Мне судить тебя, раб Мой Казимир!..

Почудилось или нет, но различил Волмонтович в Господних словах печаль. Словно Всевышний жалел о нем, недостойном. Жалел — и не в силах был помочь.

— Отнимаю от тебя десницу Свою. Иди своим путем!

Волмонтович замер, осознавая услышанное, и вдруг понял, что нет больше дождя, и Неба нет, и Смерти нет, и страх исчез. Что же осталось? Его, зацного шляхтича Казимира Волмонтовича, офицера 8-го полка Доминика Радзивилла, тоже не было. Остались двое: боль, радостно вынырнувшая из темноты, и голод.

Веки убитого дрогнули, но открыл глаза не он — пан Глад.

2

Холодно. Плохо. Еды нет. Больно.

Плохая еда.

Хорошая еда. Вкусно. Очень.

Пан Глад познавал мир. Радовался. Печалился. Порой изумлялся. Мир был велик, но в нем оказалось на удивление мало еды. Еда пряталась. Еда сопротивлялась. Вопила. Дралась. Визжала. Не хотела, чтобы съели.

Когда пан Глад бывал сыт, он размышлял о мире. Мир ему не нравился. Слишком холодно. Слишком голодно. Слишком больно. Слишком светло. Когда был голоден — не размышлял, действовал. Крался, подстерегал, прятался в канаве, кидался, душил, рвал зубами, полосовал ногтями.

Откусывал первый кусок. Насыщался.

Спал.

Снилась кто-то — раз за разом. Пани Глад. Она кричала, распластанная под ним. Царапала ногтями спину и плечи. Царапины горели от ее пота; позже — от ее слюны. Наверное, так они ели друг друга. Потом в животе вспыхивал огонь, и сон сгорал без остатка.

Живот бурчал, жалуясь.

Он быстро понял — хорошую еду найти трудно. Хорошая еда не молчит. Не мычит. Не рычит и хвостом не машет. Хорошая еда произносит слова. Плачет. Машет острым железом. Опасно! Но лишь такая еда насыщает по-настоящему.

От правильной еды мир раздвигался во все стороны, открывая залитый ярким солнцем простор. Это было не то солнце, которое загоняло пана Глада в гущу леса, вынуждало с головой нырять в гнилую воду прудов. В свете настоящего солнца мир преображался. В нем не требовалось глотать сырое мясо, душить, давить, ломать кости. Там и без усилий делалось хорошо, спокойно, сытно. Кроме пана Глада, в новом мире находился еще кто-то, может, даже не один, но рассмотреть или расслышать их пан Глад не успевал.

Сытость кончалась, возвращались боль и беспокойство.

Еда училась на ошибках. Еда собиралась вместе и шла искать пана Глада. Чтобы съесть? — да, наверное. А зачем еще? Еда окружала кольцом, направляла злых и лающих, ставила капканы. Еда ненавидела. Боялась. Пан Глад не огорчался.

Такова жизнь — ешь или сожрут тебя.

Когда даже ночью делалось неуютно, пан Глад покидал мир, ставший негостеприимным. Но — недалеко и ненадолго. Что-то держало его в лесу, у перекрестка дорог. Побродив по окрестностям, он возвращался в привычные места. Вскоре он понял, что поступает верно. Еда успокаивалась, теряла осторожность. Можно было снова красться, подбираться, влезать через приоткрытые окна, поджидать у калитки.

Пан Глад был сильнее и хитрее еды.

Однажды, проглотив очередной, скользкий от крови кусок, он вдруг произнес слово:

— Сыт!

Слово отозвалось гулким эхом, донеслось до самых границ мира; вернулось назад, ударило ножом в сердце.

— Пся крев! Кем же я стал?!

Пан Глад испугался. Оказывается, он знает слова. Он их произносит. У него есть сердце. Он похож на еду. Только грязнее, страшнее, гаже…

— Я умер… Нет, я живой! Тогда почему…

Он цеплял слово за слово, пугаясь и дрожа.

— Почему?!

Мир был добр к пану Гладу. Краткий миг ужаса кончился. Вновь захотелось есть — и он все забыл. Прятаться, душить, рвать зубами…

— Холера ясна!

Ночью, когда злое солнце уходило отдыхать, он видел смутные тени среди деревьев. Это была еда, вышедшая на охоту. От нее следовало забиться в чащу, слиться с землей, прошлогодней травой, прелыми листьями.

— Осторожней, панове! То не человек — монстр.

— И сталь гадину не берет. Осину бы! Ей-богу, завтра кол вытешу…

Он трясся, слыша это. Когда охотники убрались, пан Глад долго приходил в себя. Не только от страха, от недоумения тоже. Он понимал слова! Значит, он и охотники — родня? Они… он…

Че-ло-век.

Сердце болело. В ушах стоял звон. Он — человек. Нет, он не человек. Так сказали. Он — монстр. Почему? Вернулся голод, но мысли не исчезли. Напротив, отяжелели, налились грузной плотью. Еда — это человеки. Люди. И охотники — люди. А он? Кто он такой? Откуда пришел, где был прежде?

Пан Глад понял, что гибнет.

Встал. Пересилил себя. Пошел.

Еду он встретил у опушки. Еда ждала. С оружием — древней саблей-ордынкой. Еда думала, что успеет выхватить саблю из-за кушака. Напрасно. Пан Глад подполз. Выждал.

Прыгнул.

— Ах ты! Упырь! На помощь! Упырь проклятый!..

— Упырь?! — дернул непослушными губами пан Глад. — Значит, вот кто я? То дзенькую бардзо мостовому пану…

На миг он ослабил хватку.

— То пан мае рацию. Я упырь.

Улыбнулся, взглянул в чужие, залитые ужасом глаза.

— Упыри пьют кровь. Эх, если бы пан еще знал мое имя!..

В ответ он услышал глухой хрип, но ждать не стал. Все и так яснее ясного. Холера! Никакой он не пан Глад — он упырь, ночной безымянный кровопийца, пан Никто.

Пан Никто оскалился — и впился зубами в шею жертвы.

3

К шайке он примкнул на третий день. Проделал все аккуратно, без спешки — выследил, выждал, свел знакомство с наводчиком из ближайшего села. Трудность была одна — оружие. Голого и босого разбойники примут, но не того, у кого руки пусты.

Саблю-ордынку пришлось забросить подальше. Приметная — разбойнички сразу поймут, куда их друг-приятель исчез. Наводчик, битый хлоп с бегающими глазками, намекал, что охотно продаст «шановному добродiю» палаш или даже мушкет. Пан Никто, подумав, отказался. Не гордость взыграла — осторожность. О продаже хлоп тут же сообщит лесным хозяевам.

Что за почет будет тому, кто ясную зброю за шеляги покупает?

Казацкую саблю он позаимствовал у ее хозяина, богатыря-урядника. У него же прихватил и ржавый пистолет, без пуль и пороха. Ничего, пригодится в добром хозяйстве! Урядник не возражал: скалился разинутым ртом, глядел в хмурое небо. Кончились заботы у москаля — лежи среди чащобы, истлевай помаленьку. Приводя клинок в порядок, пан Никто задумался: кого обобрать довелось?

Врага? союзника? соратника?!

То, что сам он — литвин или поляк, пан Никто уже понял. Увы, не мог вспомнить, кому служить довелось. Горька ты, польская доля, — ни отчизны, ни короля, ни дома родного…

Война прошла Южной Польшей недавно, в конце зимы. Русская армия адмирала Чичагова гнала австрийцев фельдмаршала Шварценберга, а те не слишком упирались. Не от души воевали солдаты цесаря за французского «круля» — по обязанности. Серьезных боев не было, но арьергардных стычек хватало. Пошаливали дезертиры; считай, у каждого села ватага кормилась. Из беглецов и состояла шайка, куда нацелился пан Никто.

Парни тертые, с такими ухо держи востро.

Перед тем как пойти к оговоренному месту встречи, он долго мылся в лесном пруду, оттирая песком кровавую грязь. Переоделся — смену платья приготовил заранее. Прежнему хозяину, купчику-коробейнику, одежда без надобности, как и сабля уряднику. Сладко было пить кровь из жил купчика — из живого оно втрое слаще.

Bardzo dobrze! [Очень хорошо! (польск.)]

В шайке встретили неласково, но придираться не стали. Ясное дело, брат-дезертир шальной каши хочет. А в каком полку служил, под чьим штандартом — разницы нет. Рядышком будем висеть, на соседних ветках!

Оглядывали его со всех боков, словно невесту на выданье. Слов не говорили, зато мысли думали. Пан Никто смекнул втихомолку: мысли — галки, шумные птицы. Прислушайся — кое-что различишь в хриплом гвалте. Особенно у тех, кто попроще и рожей поглупее. Не спрашивая, учуял: атаман, рыжий да щербатый — познанский немец, одноглазый верзила-помощник — литвин из-под Минска.

Горланили черные галки. Много узнал про себя пан Никто: и всякого, и разного. Сразу разъяснилось — к кому спиной не поворачиваться. Новым товарищам он лишнего говорить не стал. Слова берег, как заряд в бою. Мало ли? Больше слушал, но без заметной пользы. Разбойники тоже помалкивали, разве что во хмелю песни орали.

С правилами новичка ознакомили. Не воруй у своих. Не гадь, где живешь. Окрестных хлопов зря не трогай, стереги проезжих. Если берешь в селе — бери еду.

Пан Никто обычаи чтил. Еду, и ту брать отказывался. Иной была его пища — на двух ногах, с очами, расширенными от ужаса. Ночью, как заснет шайка, шел он на охоту. А чтоб внимания не привлекать, наплел про вдовушку-зазнобу на дальнем хуторе. Полезный, мол, человек, и на передок слаба.

Голодать не голодал, но и сытым бывал не часто. Вначале никак понять не мог отчего. Завет помнил: я — упырь. Значит, кровь — моя пища. В человеке крови много, захлебнуться можно с непривычки, а не радует. Вскоре догадался — не в крови сладость. Самое приятное, это с едой поговорить. Хоть два слова, а не в пример вкуснее выходит. Главное же — имя спросить.

Имя, имя, имечко.

Агнешка, Яцек, Войтек, Малгожата, Рихард, Мария…

И сны потом приходят яркие, приятные. Про дальние земли, про чужие города. Про людей незнакомых, интересных. После таких снов бодрым встаешь, сильным. Иногда снилась женщина. Пани Никто. Ее ногти чертили у него на спине дивные руны. Ее пот язвил эти письмена, придавая им смысл. Потом бородатый казак вгонял пику в живот пану Никто, и надпись на спине вспыхивала огнем, обещая жизнь вечную.

Насчет вечной — ладно, а от разбойной жизни он окреп. Говорить научился, улыбаться. Заодно и карты вспомнил — видать, прежде был мастак. Разбойники часто перекидывались — от скуки, или судьбу испытать. Взял пан Никто в ладонь картонки засаленные — и чуть не расхохотался в голос. Громко думали разбойнички, губами от усердия шевелили.

Хочешь — мысли слушай, хочешь — по губам их глупым читай.

Выигрывать не рвался. Злой в шайке народ, мстительный. Заподозрил пан Никто — не один он кровушкой людской пробавляется. От двоих таким духом несло, что сразу за кол осиновый схватишься. Сам он, правда, осины не боялся — и серебряные талеры в пальцах без страха вертел. Зато костелы обходил стороной, смотреть не мог. А уж крест сотворить — и помыслить жутко.

Упырь, пся крев!

Летели дни-ночи. Война далеко ушла, в земли швабские. Начали власти возвращаться. Сперва в городах освоились, затем по селам пошли. Старосты, стражники, судьи каморные да возные, писаря-кляузники с гусиными перьями наперевес. В деревнях покрупнее стали русские отряды постоем.

Не шибко забалуешь!

Атаман-немец совет собрал. Одна голова только на плахе хороша. Но что присоветовать? Разбежаться? — каждому на все четыре стороны, чтоб дольше ловили. Можно, конечно. Жаль, серебра в запас накопить не успели, а о золоте и думать не смей. Звенела медь в карманах — и то спасибо.

Предложил ушлый шваб перед тем, как на все стороны, соседний городок обчистить. Там ярмарка собиралась — вот тебе и серебришко, и золотишко, а барахла несчитано. Послушали разбойники — и согласились. Послушал пан Никто и решил: не риск это — глупость смертная. Разбойников — взвод, а из стражи ярмарочной хоть полк формируй. И народу в городе Радоме уйма, и гусары, синие ментики, в предместье стоят.

Вызвался в разведку — стражников посчитать. В город поехал на коне, с узлом вещей. Мол, платье запасное, для дела нужное. Кроме платья, вез полезные бумаги — зря, что ли, с выпитых собирал? Много их скопилось, на разные имена, со всякими печатями.

Хоть до самого Парижа езжай!

Так бы и вышло, но случилась с паном Никто история. Бродил он по радомским улицам, сквозь толпу протискивался. Стражников не считал — думал. Бежать надо, а денег нет. Но не в деньгах счастье. Упырь он, пся крев! В лесу еще спрячешься, а на битом шляху? Первый обед, и прибьют колом к сырой земле!

В кабак завернул — там шум да грай. Заезжий пройдоха народец в карты обчищает. Талеры-рубли весь стол устлали; кто плачет, кто воет, кто ствол пистолетный к виску тянет. А пройдоха знай себе усы крутит да колоды новые распечатывает. Присмотрелся пан Никто: нечисто играет шулерок. Галки у него в голове с хитрецой галдят. И колоды непростые, и пальцы не пустые.

Хмыкнул, медяки из кармана вынул.

Сел к столу.

— Знал я одного офицера, — спустя час сказал пройдоха. — В трактире познакомились, под Ниджицей. На ваш манер играл, уважаемый… И ликом схож. Не родственник?

— Имя? — равнодушно спросил пан Никто.

Выслушал, помолчал; вытряс у пройдохи туза из рукава. Когда шулер в окошко прыгнул, спасаясь от разъяренного народца, от смерти верной, мучительной, пан Никто бросил карты на стол, глаза закрыл…

Пан Никто?!

Князь Волмонтович, поручник 8-го уланского полка, зацный шляхтич герба Божаволи — в голубом поле серебряная передком вверх подкова! — кусал губы, чуть не плача. Вот почему он спрашивал имя у тех несчастных! Не их имя выведать пытался — свое искал!

Нашел…

За карточных столом, посреди лихой игры. Что гора серебра, что золота куча — нашел! Вспомнил! И кровь проклятую пить больше не тянет.

Не упырь он был — безумец.

Легко, по-молодому встал Казимир Волмонтович. Сгреб выигрыш, оставив горсть монет восторженным зрителям — выпейте стаканчик за мое здоровье! Именины у меня, холера ясна! Мы тут картишками балуемся, а товарищи-уланы кровью умываются. Война далеко, значит, надо спешить. Бумаг вдосталь, а насчет прочего Судьба распорядилась.

Пан Игрок аккуратно собрал карты и сунул в карман.

На память.