— Ну, так езжай ищи, — капитан глянул на оседавшие за высоткой столбы пыли. — Давай-давай. «Лаптежники» по Мраморной балке разгрузились. Сейчас могут и к нам завернуть. С утра у нас что-то скучновато было, не то что там, — капитан кивнул в сторону города.

— Ага, я поехала. Раненых давайте.

Двоих подняли в кузов. Катя передала сержанту автомат и, мгновение поколебавшись, высунулась из кабины.

— Товарищ капитан, можно на секунду?

— Что еще, ездовая зенитчица?

— Я по дороге у Николаевки одного вашего раненого командира подобрала. Вы ведь из 456-го? [456-й полк — погранполк НКВД оборонял Балаклаву и район побережья по высотам.]

— Это кто из наших там оказался?

— Да я разве спрашивала. Он вроде к вам ехал. В общем, говорил, дела лихие. В центре наши пятятся. 386-я не выдержала. И фланги поползли. Немцы через Северную бухту перебрались. В общем, скоро приказ отходить будет.

— Ты языком-то не мели, рядовая. Слухи всякие разносишь. Мы здесь до морковкина заговенья держаться можем.

— У вас еще сутки тихо будет. А Гору сдают. Приказ об отходе вот-вот поступит. Только я не об этом. Тот ваш товарищ говорил, что если не удержимся, он бы лично вперед рванул. За Балаклаву. К партизанам пробиваться.

— Ну-ка выйди сюда, — негромко приказал капитан. — Ты откуда такая умная-знающая? К самодеятельности зовешь, панику наводишь? Драпать, значит, мысли имеются? Как тараканы, в разные стороны? За такую полуумность знаешь как отвечать придется?

— Знаю, товарищ капитан, — Катя невесело улыбнулась. — Мы ведь тоже почти пограничники, за рубежами смотрим. По-разному тактические решения толковать можно. Кто скажет, «как тараканы», кто — «в контратаку на прорыв». За спиной море, там окапываться нам затруднительно.

— Ну-ка выйди, боец! — гаркнул капитан.

Но Катя уже дала задний ход. «ЗИС», переваливаясь на ухабах, начал разворачиваться. Катя еще видела разъяренное лицо капитана. Стоять они будут. Вот так. Приказа № 227 [Приказ НКО СССР от 28 июля № 227 «Ни шагу назад!».] в армии еще нет, а в этом полку он уже есть. Еще неделю будут в окружении драться. Им заградотряды не нужны.

Ладно, хоть по машине стрелять не начали. Зато по кабине отчаянно забарабанил раненный в лицо боец. Второму было все равно — лежал без сознания с оторванной ногой.

7.22. Немцы пробились между левым флангом 386-й стрелковой дивизии и 8-й бригадой морской пехоты. Ожесточенный бой между высотой 111,0 и хутором Дергачи. Резервы из остатков 25-й Чапаевской стрелковой дивизии пытаются ликвидировать прорыв.

— Разгружайте! — Катя вывалилась из кабины. Только бы машина не заглохла.

— Сделаем, — санитар стянул с носилок мертвое тело, уложил в шеренгу у ограды и побрел к машине, волоча носилки. — Сейчас подмогу кликну. Что там на высотах?

— Дерутся наши. Где бы мне военфельдшера Танкову найти?

— Так здесь, в приемо-сортировочном, — санитар ткнул рукой.

Длинное здание. Что здесь было раньше? Трапезная? Кельи? Сейчас здесь ад. Лежка человеческой боли.

Не смотреть. Катя отстраненно переступала через лежащих, шла по коридору. Есть поставленная задача. Сержант выполняет. Стон коридора, запах полужизни-полусмерти ничего не меняет. Сержант на войне.

Мотя нашлась у тесной ординаторской. Представительная, в белом халате, сразу прибавившая десяток лет. Разговаривала с красивым стариком, держащим окровавленные руки растопыренными. Дед породистый, гвардейский. Похоже, еще при Мукдене полевые госпитали развертывал.

Мотя обернулась, глянула строго.

— Я еще не успела. Занята.

— Время, — Катя глянула в очки старика. — Товарищ начальник, дайте ей пять минут.

— Не дам. Я как раз говорил вашей знакомой, что если она рискнет исчезнуть хоть на минуту, ею займется трибунал. А вы, барышня, не знаю вашего звания, извольте немедленно покинуть госпиталь. Не мешайте работе, — голос у старикана был скрипучий, но интонации непреклонные. Полковник, наверное.

— Уйду. Но мне сведенья нужны. Особой важности.

— Обратитесь к комиссару. Он где-то здесь бегал.

— Матильда Захаровна в курсе. У нее минуту займет…

— Барышня, выйдите-ка вон!

— Иду. Доктор, там у меня трехтонка. Могу в город вывезти раненых. Только я сама их отберу.

— Что?! — Тут доктор изумился. — Черт знает что такое?! Танкова, вызовите охрану. Кто там у нас есть?

— Зови, Матильда. Только в этот херов журнал загляни. Я профессору два слова наедине скажу. — Катя поправила за ремнем колотушки гранат.

Мотя попятилась.

— Вали отсюда, корова блудливая! — гаркнула на нее Катя.

Товарищ военфельдшер исчезла.

— Да вы, барышня, буйная, — с некоторым интересом проговорил доктор. — Бомбой в меня швырнете? Здесь, если вы не изволили заметить, раненые кругом.

— Простите, — пробормотала Катя. — Привычка у меня дурная — оружие щупать. Времени объясняться, честное слово, нет.

— Понимаю, у вас задание. Срочное.

— Это тоже. Я что хочу сказать… Немцы прорвались. Бой на Горе идет. И на Корабельной стороне фрицы крепко зацепились.

— Ну и? — Старик совершенно спокойно приподнял бровь.

— Наши отходят к городу и к Херсонесу. Через сутки или двое немцы будут здесь. Сколько я могу посадить в трехтонку?

— Глупости не говорите, барышня. У нас здесь почти пять сотен раненых. Не считая личного состава двух госпиталей. Обещали эвакуировать морем…

— Доктор… — Катя смотрела в старческий острый кадык, туда, где из-под халата торчал грязный воротничок кителя. Кто он все-таки по званию?

— Глупо, — проскрипел доктор и вдруг ухватил Катю за комбинезон и свирепым рывком втянул в ординаторскую. — Валюша, покиньте-ка нас на минутку. Живенько!

Миниатюрная женщина, возившаяся у кипятящихся инструментов, испуганно выскочила за дверь.

— Вы мне весь госпиталь всполошите, — злобно зашипел старик. — Нам еще паники не хватало. Что там происходит? Говорите немедленно.

— Я сказала. Я из штаба. Немцы прорвались. Согласно приказу командующего Северо-Кавказским фронтом, эвакуации не будет. Приказ такой товарища Буденного. Слышали, да?

— При чем здесь приказ? У меня раненые. Я понимаю — «До последнего патрона, до последней капли крови». Но раненые драться не могут, — старик блеснул очками в сторону двери. — Их необходимо посадить на корабли, вывезти в тыл и лечить. Как, черт бы вас побрал, иначе? Понимаете?

— Понимаю. Возьму тех, кто сможет самостоятельно дойти от машины до борта корабля. Тех, кто не может стрелять. Тех, кого немцы расстреляют без колебаний. Тех, кто доживет до Новороссийска в тесноте без медицинской помощи. Попробую их посадить на корабль.

Доктор глянул надменно:

— Отберете и попробуете? Барышня, знаете, кто вы такая?

— Знаю. Сука я. Не возражаю. Не могу я предложить ничего лучшего.

Доктор покачал головой.

— Насколько я понимаю, иных вариантов действительно может и не быть. Хорошо. Сейчас подготовят документы и начнут погрузку. Что там еще у вас?

— Ничего. Мотька сама справку найдет.

— Замечательно, — доктор дернулся к двери, но обернулся. — Послушайте, почему? Почему бросили? Почему даже раненых?

— Не бросили. Флот не может подойти. Его топят. Прорвутся подлодки, катера и самолеты. Сделают все, что могут. Но здесь остаются тысячи. Вы человек военный.

— Значит, миноносцы на раненых не меняют? Вот так-то. Согласно приказу бывшего полного кавалера Святого Георгия? Что ж, вы ординаторскую покиньте, сестрам работать нужно, — доктор вышел.

Катя шагнула в гудящий одним непрерывным стоном коридор, прислонилась спиной к обшарпанной, когда-то побеленной стенке и опустилась на корточки. Рядом неровно всхрапывал пробитой грудью рослый моряк. Вздрагивала восковая, грязная рука. Вздрагивала синими крыльями чайка татуировки.

Катя старалась смотреть только на носы своих ботинок. Держатся еще. Вид, конечно, не парадный, но держатся. И комбез неплох. Пропитка помогает, что ли?

Только не думать, не смотреть.

— Эй, красивая, не горюй.

На Катю смотрел раненый, лежащий у противоположной стены коридора. Правая рука в угловатой толстой повязке, уцелевшая лапа прижимает к груди мятую бескозырку. Торчит гипсовая кукла-нога. Улыбнулся бескровными губами:

— Ох, Егор, прикинь, глазки-то какие. У вас в туманах разве такую красоту обнаружишь?

— Товарищ, девушка явно питерская, — прохрипел боец, с головой, сплошь замотанной бинтами, из-под которых блестел единственный глаз. — Интеллигентное изящество у девушки. Но вот слезы — это лишнее. И так сыростью от моря тянет.

— Я не плачу, — сказала Катя, яростно сморгнув. — Тут дух лекарственный, глаза режет.

— Да, дух тут не куртуазный, — согласился тот, что с бескозыркой. — Мы сами с трудом притерпелись. Так что, плоховато там на высотах?

— Деремся, — сказала Катя.

— Да ладно тебе, зеленоглазая. Мы слышали, что ты дивизионному Титанычу говорила. Значит, пятимся? Да ты не бойся, мы в истерике кататься не начнем, силенок маловато. Конец обороне, видать, скоро?

Катя лишь на миг опустила ресницы.

— Спасибо, что без агитации, — прохрипел питерец Егор из-под бинтов. — Я сам политрук, слово ценю. Ну, вы там все-таки, кого сможете, эвакуируйте.

— Давай, двигай, ленинградка, — поддержал моряк. Только ты это… гранаткой не поделишься? А то у нас на двоих полторы руки — натуральная полундра. Братва, вон, винтарь оставила, — он показал глазами на винтовку, стоящую в изголовье. — Да нам с такой мортирой теперь развернуться трудновато.

Катя нащупала под комбинезоном «парабеллум», сунула в горячую ладонь.

— Вот это дело, — оживился матрос. — Ох, зеленоглазая, вот это успокоила. Что ж я такую богиню раньше не встретил?

— Ребята, вы только поразумнее, — прошептала Катя. — Жизнь, она по-разному повернуться может.

— Да ты не беспокойся, — прохрипел Егор. — Я присмотрю. С умом распорядимся. Сейчас силенок поднакопим, глядишь, на свежий воздух выползем.

— Давайте, — Катя сунула под бок одноглазому немецкую «колотушку». — Только вы уж без суеты. А то за кого нам после войны замуж выходить?

— Ого, ловлю на слове, — обрадовался матрос. — Давай, сразу выбирай. Кого осчастливишь?

— Вот жук, — прохрипел Егор. — И здесь ловчишь. Кто меня, такого кота в мешке, выбирать станет?

— Ничего, в бинтах даже загадочней, — улыбнулась Катя. — Ладно, после победы решим. Держитесь, парни.

Катя автоматически дошагала до выхода. На дворе жгло злое солнце. В машину грузили кряхтящих и ругающихся раненых. Рядом дивизионный врач Титаныч злым тихим голосом отчитывал покрасневшую Мотю.

— Ваша подруга, изволите видеть, настаивает на отправке рядового Окунева.

— В виде исключения, доктор, — пробормотала Катя.

Титаныч глянул на нее:

— Окунев — не ходячий.

— Виновата. Он вроде как родственник.

Доктор зыркнул на Мотю.

— Что стоите, Танкова? Хотели грузить, так грузите. Только поживее. Документы и сумку не забудьте.

Мотя-Матильда засеменила в корпус, а доктор осуждающе сказал Кате:

— Что-то вы, срочная барышня из органов, расслабились. Сопли нам здесь ни к чему.

— Солнце яркое, — пробурчала Катя, усиленно смаргивая.

— Что вы хотите, июль на дворе. Так, Танкову я отправляю с вами. В качестве сопровождающего.

— Спасибо.

— Не за что. У вашей подруги супруг — капитан 2-го ранга. Обстоятельство, в данном случае, отягощающее. Уж спровадьте ее подальше. Я Николая Ивановича лично знаю. Рассудительный и достойный врач. В отличие от некоторых взбалмошных особ.

— Понимаю. Спасибо. Извините, вас как зовут? По имени-отчеству?

— Какое это имеет значение? — удивился старик. — Положим, зовут меня Ричард Титович Рябинский.

— У меня мужа Ричардом звали.

— Поздравляю, — дивизионный врач хмыкнул. — Знаете, барышня, убирались бы вы отсюда побыстрее. Отвлекаете.

— Есть убраться.

Катя запрыгнула на колесо, ухватилась за борт «ЗИСа». Двенадцать человек бурчат, ворочаются, освобождая место носилкам с Окуневым. Мальчишка бледный, как бумага, но в сознании. Глянул на «посыльную-диверсантку» с суеверным ужасом. Ничего, потерпит, — перебинтовать его успели.

— Товарищи бойцы! Внимание сюда. Сержант отдельного эвакуационного отдела Мезина. Временно принимаю командование над вверенным мне личным составом. Требую терпения, спокойствия и осознания серьезности ситуации. На ухабах не орать, материться шепотом. Панические настроения давить или пережевывать самостоятельно. Пересадка на плавсредство пройдет в строго назначенное время. По поводу пописать-попить, уколоться и забыться, обращаться к заместителю по медицинской части военфельдшеру Танковой. Вопросов нет? Нет. Поехали.

8.44. Немцы успели перебросить на берег Северной бухты подкрепление. По Воловьей балке прорвались на гору Суздальскую. Одновременно атакуют через Инкерман и по шоссе мимо Шампанстроя. Наши части IV сектора обороны медленно отходят. В III секторе остатки 345-й стрелковой и двух бригад морской пехоты в районе Инкерманского болота ведут бой в полуокружении. В Лабораторной балке гаубичная батарея Чапаевской дивизии занимает позиции для стрельбы прямой наводкой.

3. Полдень

— Где он?

— ДК ремонтников, — Мотя сидела насупившаяся, прижимая к груди свернутую шинель, в кузов сунуть не успела. — Туда в убежище раненые переведены из эвакопункта, разбомбленного на Бастионной. Там твой Чоботко. Я говорила, осколочное стопы у него.

— Замечательно. В смысле, что нашелся наш краснофлотец, замечательно. — Катя пыталась вести машину мягче, дорога была сплошь изрыта, а «ЗИС» слушался руля так себе. — ДК ремонтников — это тот, что на Карантинной? Придется нам туда заскочить по-быстренькому.

— Ты же командовать взялась, — не без яда заметила Мотя. — С какой это стати ты сержантом объявилась?

— Я раньше из скромности не признавалась. Чтобы тебя не нервировать. Теперь пришлось, у нас пассажиры и со шпалами на петлицах имеются.

— Это у них на позициях шпалы были, — поджала губы Мотя. — Здесь различие одно, характер поражения и тщательность первичной санобработки. Ты рули нормально. Как нарочно трясешь. Люди все-таки.

— Блин! Я же первый раз за рулем этой «антилопы». Хочешь, сама веди, — Катя, бормоча ругательства, объехала вдребезги разбитый санитарный автобус.

— Материшься, — с осуждением проронила военфельдшер. — Ты же, наверное, образованная. Или вам в «органах» матюгаться разрешается?

— Нам в «органах» все разрешается. Кроме того, чтоб задание не выполнить. Ты в этом подвальном госпитале бывала?

— Была как-то. Давно, еще в прошлом году. Там нормальное бомбоубежище тогда было. Мы на концерт ходили, и вдруг налет объявили. Пришлось прятаться.

— С мужем ходила? Или с Володечкой?

— Ни с тем и ни с другим, — злобно ответила Мотя. — Тебе-то какое дело?

— Никакого. Просто удивляюсь, как это ты все успеваешь. И дети у тебя, и романов целая куча.

— Что ж, я про войну и на минуту забыть не могу?!

— Можешь-можешь. Не ори. Я сама девушка распущенных нравов.

— Не смей про Володечку так думать! Баранку держи, — кидает так, что зубы клацают. Растрясешь раненых до кровотечений, что я сделаю?

— Я стараюсь. Ты зачем Окуня повезла? Он, по-моему, не слишком транспортабельный.

— Ему операция нужна. Сложная, в ППГ не сделать, — угрюмо сказала Мотя. — Ричард Титаныч сам его смотрел. Может, до Новороссийска довезем. Володечка с поста мальчишку специально отправил. Окуневу, кажется, еще и шестнадцати нет. Добровольцем пошел, дурачок.

— Я и смотрю, сопляк совсем, — Катя вздохнула. — Значит, как нам к Матросскому бульвару выскочить? Я город неважно знаю.

По кабине забарабанили, и из кузова многоголосо заорали:

— Воздух!

Катя распахнула дверцу кабины. Со стороны моря, в слепящем солнечном свете, заходило несколько самолетов. Сержант Мезина плюхнулась на сиденье.

— Останавливаться не будем. Все равно мы нашу калеченую гвардию высадить не можем. Да затяни ты, наконец, ремешок каски, мать твою!

Мыслей не было, ничего не было, только руль неудобный да клубы пыли, летящие в лишенную лобового стекла кабину. Катя сосредоточилась на воронках, слева-справа, зевнешь, кувыркнется трехтонка. Как в спарринге: удар, удар — не среагируешь — конец. Дорогу заволокло дымом и пылью. Катя чудом увернулась от возникшего перед капотом разбитого трактора. Вверху ревели моторы, «штуки» отрабатывали по высоте чуть правее, но дороге тоже доставалось. Вой сирен пикировщиков лопался во взрывах бомб. Катя пригибалась к рулю, Мотя, держась за каску, сползла на пол кабины. Машину тряхнуло, корма поднялась в воздух, показалось, перевернется. Устояли. Катя отвернула от глубокой воронки, проскочила клубы дыма, успела мельком разглядеть полузасыпанное каменной крошкой тело в форменке. Переднее колесо подскочило на живом или мертвом. Еще воронка, какие-то ящики, растянутая драными сухими кишками маскосеть, плита от миномета. Осыпавшаяся на дорогу ограда из ракушечника. Мимо промелькнул остов дома. Еще труп в выгоревшей добела защитной форме. Грохот бомб отдалился. Катя расслышала лязг кузова и звуки близкой стрельбы. Пулеметы, хлопки мин. Должно быть, Николаевка. Бой идет восточнее.

Бампер сшиб что-то относительно легкое, отлетевшее с хрустом. Справа горел дом. Бежали несколько бойцов. Последний, без винтовки, придерживал перебитую руку. Катя прибавила газа, обогнала бойцов, протиснулась между двумя разбитыми машинами. Из кузова изрешеченной полуторки свешивался полуголый человек. С бритого черепа часто капала кровь.

— Катя, остановись, — дрожащим голосом попросила Мотя. — Посмотрим, у нас, наверное, всех поубивало.

— Позже. Сейчас встанем, — прикончат.

10.12. Гора Суздальская — хутор Дергачи — хутор № 29, — противник пытается окружить 8-ю бригаду морской пехоты. Высота 74,0-57,5, отметка 111, 7-я бригада морской пехоты сдерживает противника, прорывающегося к серпантину Ялтинского шоссе. Дорога Чертова балка — Дергачи, — батальонная колонна немцев попадает в огненный мешок частей 25-й Чапаевской дивизии. Погода — штиль. Непрерывный артиллерийский огонь и бомбоудары немцев. Наша авиация (два «Ил-2» и три «И-16») вылетала на штурмовку противника.

Пришлось встать. Разбитую дорогу пересекали тягачи с 122-миллиметровыми пушками. Батарея уходила к Казачьей бухте. Значит, боезапас исчерпан. Оттягивают орудия подальше от прорыва.

Катя, облокотившись на руль, смотрела, как потрепанный «Коминтерн», [«Коминтерн» — тягач производства Харьковского паровозостроительного завода.] надрываясь, выволакивает восьмитонное орудие. Гусеницы обрушили бруствер траншеи, вырытой у развалин домика. Пригород.

— Ну, что стоим? — Мотя выглянула на затянутое дымом небо. — Объезжай их как-нибудь.

— Вы, Матильда Матреновна, успокойтесь. Сейчас последний протащится, и двинемся. А если немец прилетит, нам что здесь, что на сто метров вперед, без разницы.

— Гады, прямо по головам ходят. Куда наши зенитчики смотрят?

— Да все туда же, — пробормотала Катя. — Нынче зенитчики, как я, на посылках. Нечем фрицев сбивать.

— Слушай, я в кузов гляну. Побило ведь всех там.