— Декор здесь мрачноватенький, — громким шепотом сообщила Джулия, но Амелия шикнула на нее, точно на болтливую соседку в театре. — В чем дело? — сердито осведомилась Джулия. — Ты полагаешь, он выскочит из гроба и отчитает нас?

При мысли об этом лицо Амелии на миг исказил ужас, но, по крайней мере, перспектива воскрешения отче заставила обеих ненадолго заткнуться. Самая утомительная англиканская служба лучше, чем вздорные сестрицы Ленд.

По пути на похороны Виктора он заглянул в бывший офис «Холройд, Уайр и Стэнтон», а ныне салон красоты «Нега». Заявленная в услугах «спа-терапия» у Джексона ассоциировалась скорее с психотерапией, а не с массажем и масками для лица. Лечение красотой. Что для этого нужно? Музыка? Поэзия? Живописный вид? Секс? Что ему помогало залечивать свои раны? «Из Болдера в Бирмингем» Эммилу Харрис. [Эммилу Харрис (р. 1947) — американская кантри-певица.] Лицо дочери. Сентиментально, зато правда.

В доме Тео была особая комната. Тео как-то пригласил его к себе, чтобы показать ее. Джексон не смог бы жить в доме с такой комнатой. Спальня на втором этаже напоминала штаб расследования в полицейском управлении: фотографии и карты, пришпиленные к стене, блок-схемы и белые доски для фломастеров, хронометраж событий. Два железных картотечных шкафа, забитых папками, и еще папки в коробках на полу. В этой комнате было все, что могло иметь хоть малейшее отношение к смерти его дочери. И много такого, что не должно было попасть Тео в руки, фотографии с места преступления например, — на стене они не висели (и Джексон его за это мысленно поблагодарил), но были извлечены из ящика. Страшные снимки убитой девушки, которые Тео вручил детективу с какой-то профессиональной отрешенностью, словно фотографии из отпуска. Джексон знал, что это впечатление обманчиво: время приучило Тео к любым ужасам, но не притупило его боль. «У меня есть кое-какие связи», — сказал Тео без лишних объяснений. Он был адвокатом, а у адвокатов, по опыту Джексона, всегда имелись связи.

Тео десять лет жизни посвятил расследованию смерти дочери. Нормально это или свидетельствует о безумии? Такую комнату скорее оборудовал бы психопат — Джексон лично подобных психопатов не встречал, но в детективах и сериалах их навалом. Джексон считал, что телевизионщикам нужно больше снимать про угоны машин четырнадцатилетними мальчишками, одуревшими от клея, сидра и скуки. Это куда ближе к действительности, правда не особенно интересно.

Джексон смотрел на гроб Виктора и думал о похоронах Лоры Уайр. По сообщениям в прессе, проститься с Лорой пришли сотни людей. Тео практически не помнил похорон, зато у него были все вырезки из газет. Когда Джексон спросил Тео о том дне, его глаза забегали из стороны в сторону, как будто мозг отмежевался от воспоминаний. Разве, переживая тяжелую утрату, человек не проходит несколько стадий: шок, отрицание, вину, гнев, депрессию, а потом приятие, — то есть надо выйти из другого конца туннеля и жить дальше? Джексон однажды был на консультации у психолога. Его школа вызвала специалиста из Отдела психиатрической помощи подросткам Западного Йоркшира; заведение с длинным названием представлял сутулый, маленький рыжеволосый психолог, дышавший луком. Они беседовали с Джексоном в чулане, который в школе сходил за медпункт. Рыжий бородач сказал Джексону, что нужно двигаться дальше, продолжать жить, но Джексону было двенадцать лет, и ему особо нечего было продолжать и некуда идти.

Джексон думал о том, сколько раз Тео говорили, что нужно взять себя в руки и двигаться дальше. Тео Уайр застрял в начале туннеля, в своем собственном мире, где надо биться до последнего, и тогда дочь вернется. Но этому не суждено было случиться. Джексон знал, что мертвые не возвращаются. Никогда.

Желтый свитер для гольфа. Зацепка. Зацепка, которая должна была вывести на след убийцы. Никто из клиентов Тео не проявлял интереса к гольфу (это гольф королевская игра? или теннис?). Подобное безразличие было напрямую связано с тем фактом, что костяк его клиентуры составляли женщины. Тео занимался в основном семейными разборками. (Так почему же в тот день, когда умерла его дочь, он поехал в Питерборо на разбирательство земельного спора?) Мало что так удручало, как картотека клиентов Тео — бесконечный строй женщин, терпевших побои и надругательства и лишившихся всякой надежды, не говоря уже о тех, которые просто были несчастливы в браке и не могли больше выносить своих мужей-идиотов. Это было весьма поучительно (хотя Джексон свой урок и так уже получил), Тео старательно документировал самые банальные детали, вереницы мельчайших изъянов и трещин, едва заметных, если смотреть со стороны, но изнутри превращавшихся в каньоны: «Он дарит мне гвоздики, а гвоздики — убожество, это знает любая женщина, как же он не понимает?» — «Он вечно забывает провести „Туалетным утенком“ под ободком унитаза, хотя я нарочно поставила бутылку на видное место и просила его это делать, сто раз просила». — «Если он раз в год возьмет в руки утюг, так это целое событие: „Посмотри на меня, я глажу, смотри, как хорошо у меня получается, я глажу намного лучше тебя, я — профи, я умею гладить“». — «Он приносит мне завтрак в постель, когда прошу, но я не хочу, чтобы мне нужно было просить». Знают ли мужчины, как они треплют женщинам нервы? Тео Уайр определенно знал.

Джексон всегда делал все правильно, никогда не оставлял поднятым сиденье унитаза и прочих шаблонных ошибок не допускал, но численное превосходство было не на его стороне: две женщины на одного мужчину. Мальчикам требуется много лет, чтобы стать мужчинами, но девочки — уже с пеленок женщины. Джексон надеялся, что у них будет еще ребенок, он хотел бы еще одну дочку; сказать по правде, может, даже пять или шесть дочек. Про мальчиков он знал все, а вот девочки — они особенные. Джози не изъявляла желания завести второго ребенка, и в тот единственный раз, когда Джексон об этом заговорил, она посмотрела на него тяжелым взглядом и сказала: «Вот сам и рожай».

Стал бы тот, кто не играет в гольф, носить свитер для гольфа? И если на то пошло, что отличало свитер для гольфа от всех других свитеров? Джексон перекопал весь полицейский архив, пока не нашел снимок желтого свитера, который, по показаниям свидетелей, был «очень похож» на тот, что носил убийца Лоры Уайр. Показания свидетелей в целом мало чего стоили. Джексон присмотрелся к логотипу на свитере — маленькой нашивке с гольфистом, замахивающимся клюшкой. Наденет человек такой свитер, если не играет в гольф? Он мог купить его в секонд-хенде — хорошая вещь («60 % овечьей шерсти, 40 % кашемира») за разумные деньги.

Желтый — цвет опасности, недаром эти крошечные ядовитые лягушки желтые. У той бездомной девушки на Сент-Эндрюс-стрит волосы были цвета ядовитых лягушек. Утром он чуть не споткнулся об нее по пути в «Негу». С ней была собака, вроде какая-то борзая.

«Вы не поможете мне?» — обратилась к нему бродяжка, и он присел на корточки, чтобы не нависать над ней, и спросил: «Что нужно сделать?» Она уставилась куда-то в пространство и ответила: «Не знаю». У нее была плохая кожа. Похоже, наркоманка. Заблудшая душа. Он спешил, поэтому оставил девушку с лягушачье-желтыми волосами и подумал, что, когда пойдет обратно, спросит, как ее зовут.

Как насчет супругов всех тех недовольных женщин из картотеки Тео: играл ли кто-нибудь из них в гольф? Полиция проверила всех до единого и нашла пару гольфистов, у обоих были железные алиби. Они прошерстили бывших мужей, затаивших обиду после разводов, интрижек на стороне, споров об опеке, алиментах и пособиях на детей, но никто не попал под подозрение. Они опросили всех, у каждого проверили алиби, взяли образцы ДНК и отпечатки пальцев, хотя на месте преступления не было ни отпечатков, ни ДНК, потому что преступник ни к чему не притронулся, он даже не открывал дверь в контору — входная была на подпорке, а внутреннюю, как сообщила администратор (Мойра Тайлер), он толкнул локтем. Прямиком в переговорную, чик-чик ножом — и восвояси. Ни возни, ни криков, ни брани, ни вспышки гнева. Больше похоже на заказное убийство, чем на преступление по страсти. Crime passioned. [Преступление на почве страсти (фр.).] Нож он унес с собой, его так и не нашли.

Джексон тщательно проверил бывших, уличенных в домашнем насилии. Nada. Rien. [Ничего (исп., фр.).] Всех допросили, у каждого было подтвержденное алиби. Если предположить, что убийца имел отношение к личной жизни Тео, гм, у Тео, похоже, не было никакой личной жизни, кроме дочерей, кроме Лоры. О второй, Дженнифер, он почти не упоминал. (Почему?)

Джулия как будто задремала. Амелия присползла со скамьи и хмуро рассматриваю ковер. Осанка у нее была отвратительная. Джексон предполагал что кто-то должен почтить память усопшего, что вот-вот появится викарий и скажет несколько безликих слов, напутствуя Виктора в неизвестность, но, к его изумлению, гроб внезапно и бесшумно соскользнул за шторки и исчез без всяких формальностей, словно чемодан на багажной ленте.

— И это всё? — спросил он Джулию.

— А чего вы хотели? — спросила Амелия.

Она встала и на красных, птичьих ногах направилась к выходу. Джулия взяла Джексона под руку и сжала ее, и они вышли из крематорской часовни вместе, как новобрачные.

— Это не противозаконно, — весело сказала она. — Мы проверили.

Погода была совсем не похоронная — жара. Джулия, которая принялась чихать, едва оказавшись на улице, бодро заявила:

— Ну хоть не так жарко, как там, где сейчас папочка.

Джексон надел свои темные «окли», и Джулия воскликнула:

— О-ля-ля, такой серьезный вид, мистер Би, прямо агент секретной службы.

Амелия, ждавшая их на дорожке, фыркнула, как кабаниха.

— И это всё? — повторил Джексон, высвобождаясь из хватки Джулии.

— Конечно же нет, — ответила Амелия. — Теперь чай с тортом.

— Как по-вашему, если бы вы были собакой, то какой породы? — Джулия запихнула в рот здоровенный кусок торта.

— Не знаю, — пожал плечами Джексон. — Может, Лабрадором?

— Нет! — в унисон воскликнули сестры с таким упреком, как будто с его стороны было полным безумием представить себя Лабрадором.

— Вы никак не Лабрадор, Джексон, — заявила Джулия. — Лабрадоры — это так банально.

— Почему? Шоколадные вполне себе, — заметила Амелия. — Вот желтые да, действительно… скучновато.

— Шоколадные лабрадоры. — Джулия засмеялась. — Так и хочется съесть.

— Мистер Броуди — английский пойнтер, — решительно заявила Амелия.

— Правда? — воодушевилась Джулия. — Ей-богу, никогда бы не подумала.

Джексон и не знал, что выражение «ей-богу» до сих пор в ходу. Они были такие шумные, эти сестры Ленд. Шумные до неприличия. И слишком вызывающе себя вели. С другой стороны, в Кембридже сумасшедшие сплошь и рядом, поэтому они не особенно выделялись. Но он ни за что не появился бы с ними в кафе в своем родном городе, на севере, где никто не говорил «ей-богу» с начала времен. Сегодня они обе пребывали в весьма игривом настроении, — по-видимому, это было связано с тем, что они только что кремировали отца.

Джулия принялась за вторую чашку чаю. Для чая было жарковато, Джексон мечтал о ледяном пиве. На белой чашке Джулии остался отпечаток ее напомаженного рта, и Джексону внезапно вспомнилась сестра. Она предпочитала более спокойный цвет, пастельно-розовый; на всех чашках и стаканах она оставляла призрачный след своих губ. При мысли о Нив у него сдавило сердце, в буквальном смысле, не в переносном.

— Нет, я не согласна, — заявила Джулия, хорошенько обдумав собачий вопрос (они хоть когда-нибудь друг с другом соглашаются?). — Только не пойнтер. И уж точно не английский, может, стародатский пойнтер? Это порода такая, мистер Броуди, я не о вашем возрасте, не подумайте. Или, может быть, большой французский. «Большой» тоже не к вам относится, мистер Броуди. А вообще, знаешь, Милли, думаю, мистер Броуди — немецкая овчарка. По нему сразу видно, что он вытащит тебя из горящего дома или из бурной реки. Спасет тебя из беды! — Она повернулась к Джексону и одарила его сверкающей театральной улыбкой. — Ведь спасете?

— Спасу? — переспросил Джексон.

Амелия вдруг встала и заявила:

— Это все чудесно, но мы не можем весь день прохлаждаться.

И Джулия тоже встала и сказала:

— Да, пойдем, Милли, надо поторапливаться, нам еще делать покупки. Контрольные покупки, — добавила она, и Амелия простонала:

— Терпеть не могу делать контрольные покупки.

Джексон достал бумажник, чтобы расплатиться по счету. В бумажнике лежала фотография Оливии, и всякий раз, когда он открывал его, чтобы пустить кровь одной из своих истощенных кредиток, девочка улыбалась ему. Не ему, конечно, а человеку с фотоаппаратом.

— Снимала мама, — сказала Джулия. — Папа никогда не фотографировал.

Все трое грустно уставились на фотографию.

— Остались только мы с Джулией, — произнесла Амелия. — Только мы две в целом мире помним Оливию. Мы не можем сойти в могилу, не узнав, что с ней случилось.

— Почему именно сейчас, ведь прошло столько времени? — Джексон был озадачен.

— Дело не в том, сколько прошло времени, — ощетинилась Амелия, — мы никогда ее не забывали. Просто мы нашли Голубого Мышонка, или, не знаю, это он нас нашел.

— Нас три, — поправила сестру Джулия, — Сильвия тоже помнит Оливию.

— Сильвия?

— Наша старшая сестра, — отмахнулась Амелия.

Джексон вопросительно молчал. Наконец Джулия произнесла:

— Она монахиня.

— И когда именно вы собирались мне о ней рассказать? — Джексон постарался сдержать раздражение.

— Мы вам сейчас говорим, — сказана Джулия. (Прямо-таки мисс Здравый смысл.) — Не ворчите, мистер Броуди, вы вовсе не такой брюзга, каким притворяетесь.

— А вот и такой.

— Нет, не такой, — настаиваю Джулия. (Во имя всего святого, почему они не могут просто уйти?) И вдруг, к изумлению Джексона, Джулия встала на цыпочки и поцеловала его в щеку. — Спасибо, что пришли на похороны и вообще за все.

Джексон начинал бояться, что опоздает. Он возвращался на парковку, продираясь через стадо студентов языковых школ, очевидно не признававших, что на планете существует еще кто-нибудь, кроме подростков. Джексоновым адом был летний Кембридж, наводненный туристами и иностранными тинейджерами, у которых одна миссия — слоняться без дела. Студенты все были одеты в хаки и камуфляж, как будто идет война, а они солдаты (не дай бог, а то считайте, нам крышка). И еще велосипеды. Почему всем так нравятся велосипеды? И почему велосипедисты такие наглые? Почему они ездят по тротуарам, если есть специальные дорожки? И кому взбрело в голову дать велосипеды напрокат итальянским подросткам? Если ад существует, а в этом Джексон был уверен, там заправляют пятнадцатилетние итальянские пацаны на велосипедах.

Что же до туристов… Очарованные колледжами, духом истории, они не хотели видеть того, что за всем этим скрывалось, — деньги и власть. Колледжи владеют колоссальными землями, и не только в самом Кембридже, хотя он им принадлежит почти целиком. До сих пор колледжи имеют влияние на выдачу лицензий, заключение договоров аренды и бог знает на что еще. Джексон слышал, что раньше говорили: можно пройти всю Англию, не покидая земель Тринити. [Тринити-колледж — один из наиболее привилегированных колледжей Кембриджского университета, основан в 1546 г.] А все эти прекрасные сады, за вход в которые взимается плата? Все это богатство и привилегии в руках единиц, в то время как на улицах тысячи обездоленных, нищих, алкашей, сумасшедших? Такое впечатление, что процент последних в Кембридже особенно высок.

И все же — хотя ему нелегко было себе в этом признаться — Джексон предпочитал летнюю публику мажорам и выпендрежникам, населявшим город во время учебного года. Может, он просто завидует богатому сословию? Или это у него в голове звучит отцовский голос? Джексон боялся, что превращается в старого зануду. Возможно, быть старым занудой не так уж и плохо. В любом случае непроходящая зубная боль радужному мировосприятию не способствовала. («Эндодонтическое лечение», — соблазнительно промурлыкала Шерон ему в ухо в прошлый раз.)

Джексон припарковался перед домом. Деревянные жалюзи в гостиной были подняты, и он разглядел обстановку: книжные шкафы до самого потолка, пальмы в горшках, большие диваны — не шикарно, но со вкусом, наверное, университетская братия. Улица была запружена огромными внедорожниками среднеклассовых мамаш, с неизменными наклейками «Ребенок в машине» и «Младенец в машине» на заднем стекле. Джексон закурил и включил «Старый добрый мир» Люсинды Уильямс [Люсинда Уильямс (р. 1953) — американская певица, исполняющая рок, фолк и кантри.] в качестве противоядия. К стойке ворот были привязаны воздушные шарики, указывая, что дом en fete. [То есть что в доме праздник (фр.).] Из сада за домом раздались пронзительные девчачьи вопли, как будто кричала страшная доисторическая птица. Внедорожники пустовали, все гости были в доме, но Джексон решил остаться в машине. Он не испытывал ни малейшего желания очутиться в толпе мамаш и в очередной раз столкнуться с назойливым женским любопытством.

Он полистал пару досье из кипы, что взял у Тео. Та комната — про себя он ее теперь называл «штаб расследования» — не была комнатой Лоры. Спальня дочери Тео располагалась в глубине дома и окнами выходила в сад. Джексон в какой-то мере ожидал, что там все законсервировано с того дня, как Лора вышла из дому в последний раз, — он бывал в подобных мавзолеях, с каждым годом все более унылых и блеклых, — но, к его удивлению, в комнате Лоры ничто о ней не напоминало. Нейтральные цвета, гостиничный интерьер — обычная спальня для гостей. «Вообще-то, гостей у меня не бывает», — сказал Тео со своей грустной, понурой улыбкой. Он напоминал большого меланхоличного пса, ньюфаундленда или сенбернара. О нет, он рассуждает, как Джулия. Какой же он сам пес? Он сказал «Лабрадор» — первое, что пришло в голову. Джексон не разбирался в породах, у него никогда не было собаки, даже в детстве. Отец ненавидел собак.

Джексон помнил, как было в комнате Лоры Уайр десять лет назад. Лоскутное одеяло, аквариум с тропическими рыбками, гора плюшевых мишек на кровати. Везде книги, одежда на полу, косметика, фотографии. Классический беспорядок восемнадцатилетнего подростка. Теперь же, со слов Тео, Лора стала воплощением аккуратности; умерев, она растеряла все недостатки и превратилась в отцовской памяти в святую праведницу. Джексон считал это вполне естественным.

Десять лет назад он видел в ее спальне фотографию: Лора с собакой. Хорошенькое личико, чудесная улыбка. Милая девушка — не святая, а просто милая. Джексон подумал об Оливии, лежавшей в безопасности у него в бумажнике, в кармане, невидимой, улыбающейся в темноте. «В затворе». Так сказала Амелия про Сильвию, когда он спросил, позвали ли они сестру на похороны. («Вы даже Сильвию не пригласили?») «Разумеется, мы сообщили ей, — ответила Амелия, — но она не может прийти, ей нельзя покидать монастырь. Она в затворе».

Быть может, и Оливия затворена где-нибудь — под половицами, в земле? Крохотная кучка тоненьких заячьих косточек, ждущих, когда их найдут.

Джексон оказался в спальне Лоры случайно. Он тогда работал над делом Керри-Энн Брокли, пропавшей в Честертоне. Керри-Энн было шестнадцать лет, безработная и далеко не девственница. Ее убили, когда она возвращалась домой после вечеринки с друзьями. Изнасиловали, задушили и бросили в поле за городом. Она вышла из ночного клуба в два часа ночи, на ней было много косметики и мало одежды, что рождало невысказанные предположения о спровоцированном преступлении. Но только не в команде Джексона. Если бы он заподозрил, что кто-нибудь из его офицеров так думает, он задал бы им по первое число.