Ей нравилось слово «мизерикорд», оно вызывало ассоциации с чем-то жалким, но означало «милосердный», от латинского cor — сердце, от которого произошли также core — сердцевина и cordial — сердечный, но не cardiac — сердечный в физиологическом смысле, которое пришло через латынь от греческого kardia — сердце (хотя когда-то они, несомненно, были родственными). В школе Каролина не изучат ни латыни, ни греческого, но потом, когда у нее образовалось уйма свободного времени, проштудировала основы античных языков, чтобы понимать хотя бы этимологию слов, уметь проследить их значения. Если поиграть буквами, в ее имени тоже было cor. Каро. Кора. Кор. Словно карканье воронов, что питаются мертвечиной. Если встать на колени на жесткий пол, что в этой церкви непременно означаю опуститься на холодную надгробную плиту (покойники, скорее всего, только радовались компании), и заглянуть в глаза зеленому человеку, то можно увидеть в них проблески первобытного безумия и…

— С вами все в порядке?

— Да, — ответила Каролина. — Думаю, да.

Мужчина предложил ей руку, потому что колени у нее затекли от стояния на полу, на мертвецах. Рука у него была мягкая и для положительно живого мужчины слишком холодная.

— Меня зовут Джон Бёртон, — произнес он (сердечно).

— Вы или очень молоды, — сказала Каролина, — или это признак того, что ко мне старость подступает. Ну, когда викарии и полицейские начинают казаться юнцами.

И викарий (Джон Бёртон) рассмеялся:

— Моя мать всегда говорит, что беспокоиться нужно, когда епископы начинают казаться молодыми.

Интересно, каково это — вписаться в мир, где матушка шутит про епископов и людей называют «Каро», подумала Каролина.

— Вы, должно быть, новый викарий.

На нем была сутана (или как там это называется?), так что не сказать чтобы Каролина попала пальцем в небо. Он оглядел свое облачение и уныло усмехнулся:

— Застукали меня на месте преступления, мэм.

Прозвучало это довольно забавно, потому что голос у него был этакий утомленный и аристократический. Джонатан сохранил (или, наоборот, развил) в голосе некоторую грубость, топорность, что добавляло ему серьезности и веса. «Типичный Хитклиф», — саркастически заметила ее подруга Джиллиан, потому что, ясное дело, он был богат и получил (очень) дорогое образование, а его мать говорила как сама королева.

— Я тоже знаю, кто вы, — сказал Джон Бёртон.

— Да что вы? — сказала Каролина и подумала, уж не флиртуют ли они, в самом деле.

А Джон Бёртон — преподобный Джон Бёртон — ответил:

— Конечно знаю, вы директор начальной школы.

И Каролина про себя чертыхнулась, потому что предпочитала, чтобы никто не знал, кто она такая. Никто.

Новое замужество не было частью ее плана. План заключался в том, чтобы похоронить себя в каком-нибудь городишке и творить добрые дела, как какая-нибудь квакерша восемнадцатого века или благородная дама времен королевы Виктории, одержимая филантропией. Она даже подумывала уехать за границу — в Индию или в Африку, — подобно миссионерам, работать на проекте по борьбе с неграмотностью среди женщин или отверженных, потому что она понимала, что значит быть отверженной.

Она уехала на север, думая, что север окажется грубым и индустриальным, хотя и сознавала, что эта картина у нее в голове — исключительно из романов; и да, жизнь там была грубая, постиндустриальная и куда более трудная, чем она себе представляла, — ничего общего с «Севером и Югом» или «В субботу вечером, в воскресенье утром». [«Север и Юг» — роман (1855) английской писательницы Элизабет Гаскелл (1810–1865) о контрасте между аристократическим югом и промышленным севером страны. «В субботу вечером, в воскресенье утром» роман (1958) британского писателя Алана Силлитоу (р. 1928) о бурной жизни молодого рабочего из Ноттингема; в 1961 г. экранизирован Карелом Рейшем.] Первый, испытательный год она провела в Ливерпуле, потом пару лет работала в Олдеме и наконец обосновалась в Манчестере. Она была «учителем-ангелом», по сути, а не по должности ее профессией было спасать детей, выброшенных обществом, и она с курьерской скоростью перемещалась из одной городской геенны в другую; она обречена была рано или поздно стать директором какой-нибудь пропащей школы и повести ее вперед сквозь шторм и непогоду, как капитан — тонущий корабль. И это было хорошо и правильно, потому что она искупала свою вину, просто вместо того, чтобы уйти в монастырь ордена кающихся грешниц (а эта идея приходила ей в голову), она стала учительницей, что наверняка приносит больше пользы, чем затворничество и молитвы каждые четыре часа, хотя, кто знает, возможно, именно благодаря монахиням, денно и нощно возносящим молитвы, нас минует глобальная катастрофа — падение метеорита или, например, авария ядерного реактора.

Итак, ее жизнь шла согласно намеченному плану. Она жила в маленькой квартирке: одна спальня, белые стены, ароматические свечи, ничего лишнего (очень по-анахоретски, если на то пошло) — и общалась только с другими учителями, и то по минимуму. Компания состояла из разведенных дам среднего возраста, иногда они ходили в кино или выпивали по бокалу вина в каком-нибудь тихом баре. Разговоры, как правило, сводились к жалобам на нехватку мужиков: «все стоящие либо женаты, либо геи», и, когда они один раз принялись забрасывать удочки насчет ее личной жизни, она ответила: «Мне хватило одного неудачного брака» — тоном, предполагавшим, что этот брак был настолько неудачен, что и говорить не хочется. Она сказала, что предпочитает пока не заводить романов, умолчав, правда, о том, сколько уже тянется это «пока». Двадцать два года прошло с тех пор, как она в последний раз была с мужчиной! Разведенные дамы среднего возраста со стульев бы попадали. Кстати, анахорету ведь полагается соблюдать целибат? (Или анахоретке?) Надо бы спросить у преподобного Бёртона («Бога ради, зовите меня Джон», — рассмеялся он). Конечно, все эти годы она занималась сексом с женщинами, так что это не совсем целибат.

Смешной он малый, этот Джон Бёртон. Песочно-рыжие волосы, маленький, сложен изящно — ничего общего с Джонатаном. И очень славный, как-то сразу видно, что хороший человек. Он тоже побывал кающимся грешником в городском гетто, и, видимо, это сломало его. Теперь он с головой закопался в деревню и шел на поправку. С такими, как Джонатан, нервных срывов не случается. У него были безукоризненные манеры (спасибо матушке, а также Эмплфорт-колледжу [Эмплфорт-колледж — престижная частная католическая школа-пансион в Северном Йоркшире.] хотя Уиверы отнюдь не были католиками) — этим он ее отчасти и привлек. А еще тем, что манеры манерами, но на деле он был суров и несгибаем. Как кремень.

В августе Джиллиан, подруга по педагогическому колледжу, пригласила ее погостить на ферме у своих родителей на длинные, по случаю банковских каникул, [Последний понедельник августа — так называемые банковские каникулы. В этот день в Англии не работают большинство предприятий, официальные организации, банки и т. п.] выходные. В колледже они сошлись, потому что были старше большинства своих сокурсниц. Близкими подругами они не стали — хотя Джиллиан питала на этот счет некие иллюзии, — но с ней было легко, она была забавная, циничная, но не зануда, поэтому после долгих и упорных дебатов с самой собой (проводившихся по любому вопросу) Каролина все-таки приняла приглашение. От выходных в деревне вреда не будет, решила она.

Все прошло чудесно, лучше не бывает. У Джиллиан оказались очень славные родители, ее мать все время их чем-нибудь подкармливала, а они и не возражали. Как замечательно, говорила мать Джиллиан, что они такие независимые девочки, и работа у них хорошая, и кредит на жилье, и свобода, — но на самом деле она хотела сказать, что Джиллиан, их единственной дочери, уже порядком за тридцать и не пора ли, собственно, подарить родителям внука?

В чистой и уютной гостевой комнате Каролина выспалась лучше, чем за многие годы, возможно, потому, что вокруг было так мирно. Лишь блеяли овцы, горланили петухи и птицы пели не умолкая, да изредка бурчал трактор. Пахло свежестью, и она вдруг поняла, как давно не дышала по-настоящему чистым воздухом. Окно спальни выходило на простор холмистых зеленых равнин, сшитых и окантованных серыми каменными стенами, бегущих вдаль, насколько хватало глаз, за горизонт, и она подумала, что, пожалуй, такого потрясающего вида из окна у нее никогда еще не бывало (зато мерзких было хоть отбавляй). Так что сперва она влюбилась в местный пейзаж, а потом уже — в Джонатана, который в некотором смысле являлся продолжением и воплощением этого пейзажа.

А еще было жарко. Она не ожидала такой жары от Йоркшира, с другой стороны, она и не знала, чего ожидать, потому что никогда раньше там не была. («Как, вы никогда не были в райском графстве?» — с притворным ужасом воскликнул Джонатан. «Я вообще мало где была», — прямо ответила она.)

В субботу вечером Джиллиан повела Каролину на сельскохозяйственную ярмарку, маленькую, только для местной долины, «совсем не то, что Большая йоркширская выставка, скорее просто праздник». Ярмарку устраивали в поле, в паре миль от их дома, на окраине деревушки. «Тебе понравится, там как на старинной открытке», — обещала Джиллиан, и Каролина улыбнулась и промолчала, потому что хотя здесь очень красиво и по-йоркширски (ведь Йоркшир не столько место, сколько состояние души), но это все равно деревня. Но Джиллиан не обманула, деревушка и впрямь оказалась буколическим идеалом: горбатый мостик, окаймленный высокими желтыми ирисами ручей, вьющийся меж серых каменных домов, старая красная телефонная будка, маленький почтовый ящик на стене и зеленые лужайки, на которых паслись упитанные белые овцы. («Это йоркширские овцы, — сказал Джонатан, — они крупнее других». Несколько месяцев спустя она поделилась этим сокровенным знанием с коллегой, которая чуть не лопнула от смеха, а Каролина почувствовала себя идиоткой. Но к тому времени у нее на пальце красовалось кольцо с рубинами и бриллиантами, некогда принадлежавшее матери отца Джонатана. Позже его собственная мать, Ровена, сказала ей, что в свое время отказалась от этого кольца и вытребовала себе новые бриллианты — от «Гаррарда», — потому что не желала «ходить в обносках».)

Само собой разумеется, впервые очутившись на сельскохозяйственной ярмарке, Каролина была просто очарована. Да, именно это с ней и случилось: она была очарована, заколдована и одурманена — причесанными овцами, и коровами в рюшечках, и намытыми хрюшками; палатками, где предлагали отмеченные наградами джемы и бисквиты, вязаные шали и распашонки и все сорта кабачков, и картофеля, и лука, и роз; членами Женского общества, подававшими чай с пирожными в теплой, пахнущей травой палатке, викарием — толстяком с румянцем любителя выпить, который открывал ярмарку и рассказывал анекдоты (ничего общего с преемником, Джоном Бёртоном). Еще там были фургон с мороженым, спортивная площадка для детей и маленькая безупречная старинная карусель. Как-то чересчур. Смешно даже. Казалось, вот-вот покажется паровоз и из вагонов выйдут герои «Биения сердца», [«Биение сердца» («Heartbeat», с 1992) — полицейский сериал на британском телевидении, действие которого происходит в Йоркшире в 1960-е гг.] будь оно неладно. Но вместо этого в кадр уверенным шагом вошел Джонатан Уивер.

— Это от конкура у него такие бедра, — шепнула Джиллиан. — Он любитель, но, говорят, мог бы далеко пойти.

Ну нет, теперь стало похоже на роман Джилли Купер. [Джилли Купер (р. 1937) — английская писательница, уроженка Йоркшира, работающая в жанре «женской прозы».]

— Нетитулованная аристократия, — продолжала Джиллиан. — Ну, знаешь, древний род, возделывают эту землю со времен Вильгельма Завоевателя, типа того. Только они дилетанты, а не настоящие фермеры, — едко добавила она.

— Это почему?

— У них всегда был другой источник дохода, и не один: дома под аренду в Лондоне, земля, работорговля — все, на чем обычно делают деньги. Поэтому они играют в фермеров, держат образцово-показательное стадо красных девонширских, а овцы у них как барашки Марии-Антуанетты, а здесь овцеводческий край, не будем забывать, где овца — это овца, и во всех-то коттеджах на ферме у них ремонт и центральное отопление, а еще они восстанавливают приусадебный огород на средства Национального треста, ни больше ни меньше.

Каролина не слишком поняла эту диатрибу фермерской дочери, поэтому просто сказала:

— Да уж.

А Джиллиан рассмеялась и добавила:

— Но, Бог свидетель, я бы затрахала его до смерти хоть сейчас.

Она вспомнила, как стояла перед выставкой «лучшего земляничного джема». Банки с клетчатыми «чепчиками» поверх крышек, подписанные в стиле «Сельского дневника эдвардианской леди», [Под таким названием публикуется воспроизведенный факсимильным способом «дневник натуралиста» — описание и рисунки британской флоры и фауны, сделанные художницей Эдит Холден (1871–1920).] были украшены наградными розеточками и маленькими «похвальными» карточками, и она подумала, что лучший джем нужно пробовать, а не просто смотреть на него, и тут он возник рядом и представился, и вот она уже в его «рейнджровере», они едут к нему домой — а промежуточные события из ее памяти выпали. Он выдал что-то вежливое насчет «заглянем ко мне, выпьем чаю», но ею, конечно, двигала похоть, чистая, неприкрытая, слишком долго сдерживаемая похоть, — поэтому она бросила Джиллиан, которая была в ярости (вполне справедливо) из-за того, что подруга у всех на виду отчалила с едва знакомым мужчиной.

Они ехали по длинной прямой дороге, мимо парка, и только минут через пять она осознала, что и дорога, и парк, и все остальное принадлежит ему, — то есть, на секундочку, ему принадлежит целый пейзаж. И хотя именно похоть усадила ее в машину, она искренне предполагала, что его приглашение на чай подразумевает элегантную, светлую гостиную, в которой будут картины с лошадьми и собаками, большие диваны, обитые бледно-лимонным дамасским шелком, и рояль, уставленный семейными фотографиями в тяжелых серебряных рамках (пищей для этого образа явно послужила школьная экскурсия в замок). Она уже представляла, как робко усядется на краешек одного из лимонных диванов, а мать Джонатана займет место хозяйки у чайного подноса с изящным старинным фарфором и будет вежливо расспрашивать ее о «захватывающей» городской жизни.

В действительности мать Джонатана еще была на ярмарке — милостиво вручала розетки пони-клубу, и ни Джонатан, ни Каролина так и не добрались до гостиной (которая окажется совсем не такой, как она себе представляла). Они обошли вокруг дома, он завел ее в какую-то кладовку и, не успев закрыть дверь, стянул ей брюки до лодыжек, прижал к старой деревянной сушилке для посуды и резко вошел в нее сзади. Вцепившись в (пришедшиеся очень кстати) краны над керамической мойкой, она думала: «Святые угоднички, так вот, значит, как у вас тут трахаются», — а теперь посмотрите на нее: ездит на «лендровере дискавери», покупает одежду в «Кантри-кэжуалс» в Харрогите и сидит напротив него за завтраком (стол красного дерева, чиппендейл) с двумя его шкетами. Кто-нибудь может объяснить, как, черт побери, это случилось?

«Что ж, — произнес Джон Бёртон, — думаю, мне пора». Они сидели на скамье, бок о бок, очень по-приятельски, но молча. Вот что значит быть в церкви: молчи сколько влезет, и никто не спросит почему. Дождь почти перестал, хотя в открытую дверь еще долетал его запах, зеленый и летний. «Дождь стихает», — сказал он, и Каролина ответила: «Да, похоже на то». Он встал и проводил ее к выходу. Собаки выспались и теперь изображали неописуемый восторг в связи с появлением хозяйки, но она знала, что на самом деле им на нее наплевать.

«Ну, до свиданья», — сказал Джон Бёртон и снова пожал ей руку. Она ощутила легкий трепет, будто в ней оживало что-то давно уснувшее. Он сел на велосипед и покатил прочь, а потом обернулся, чтобы помахать ей, и велосипед вильнул в сторону. Она стояла и смотрела ему вслед, не обращая внимания на разыгравшихся собак. Она влюбилась. Просто-напросто. Окончательное и бесповоротное безумие.

8

Джексон

Панихида по Виктору вывела минимализм на новый уровень, устремив его к аскетизму. Присутствовали только Джексон, Джулия и Амелия, если не считать самого Виктора, тихо разлагавшегося в дешевом гробу из дубового шпона, на котором вопиюще не хватало цветов. Джексон ожидал, что это все же будет какое-никакое событие, он думал, церемония состоится в часовне колледжа Святого Иоанна, где Виктора будут славословить бывшие коллеги, а после пройдет нудная Высокая англиканская служба [Высокая церковь — направление в английском протестантизме, сохраняющее элементы католического богослужения (церковные облачения, музыка и т. п.).] — нестройно исполняемые гимны под аккомпанемент надрывающегося органа.

Амелия с Джулией сидели на первой скамье в часовне при крематории. Джексону удалось отклонить их предложение сесть между ними, занять место несуществующего сына Виктора. Джексон наклонился вперед и шепотом спросил у Джулии:

— Почему больше никто не пришел?

Номинально он выполнял там свои профессиональные обязанности — хотел посмотреть, кто объявится на Викторовых похоронах. Надо сказать, тот факт, что не объявился никто, его тоже заинтересовал.

— Никто не пришел, потому что мы никому не сообщили, — сказала Амелия, словно это было самое разумное решение на свете.

Амелия и не подумала одеваться в черное на отцовские похороны — более того, на ней были шерстяные колготки в рубчик, кричащего, ярко-красного цвета. Может, в этом есть символический смысл, подумал Джексон, может, древний кембриджский обычай предписывает синим чулкам по случаю траура становиться красными чулками. Для каждой жизненной ситуации непременно найдется древний кембриджский обычай (ах да, Амелия же из Оксфорда). Ну кто летом носит шерстяные чулки? В часовне при крематории работал кондиционер, но снаружи-то стояла жара. Джулия равно пренебрегла траурным черным, закутавшись в винтажное бархатное пальто до пят, цвета травы (сестрички, похоже, хладнокровные, как рептилии). Ее буйные волосы явно укладывала труппа цирковых собачек. Создавалось впечатление, что скорбит по усопшему один Джексон в своем черном костюме для похорон со строгим черным же галстуком.

Дерзкие ноги Амелии напомнили ему лапки птицы, которую он недавно видел на канале «Нэшнл географик» в приемной дантиста.

Джулия повернулась к Джексону анфас:

— На таких мероприятиях, ну, не таких именно, — она небрежно указала на гроб, — а на всяких семейных торжествах, днях рожденья или на Рождество, мне всегда кажется, что появится Оливия.

— Просто смешно, — заявила Амелия.

— Я знаю.

На обеих напала было грусть, но Джулия тут же оживилась:

— Вам очень идет костюм, мистер Броуди, вы в нем такой красивый.

Амелия бросила на сестру презрительный взгляд. У Джулии слезились глаза, и она давилась словами, но на тот случай, если у детектива «сложилось иное впечатление», она объявила, что это сенная лихорадка, а не горечь утраты. Джулия предложила Джексону свой спрей для носа, но он вежливо отказался. У него в жизни не было аллергии (разве что на людей), и он считал себя этаким северным здоровяком. Недавно он смотрел документальный фильм по «Дискавери», и там рассказывали, что у северян до сих пор крепкая викинговская ДНК, а у южан — какая-то другая, послабее, саксонская или французская.