Около помоста кузнец остановился. Он поднял глаза, увидел зеленые и фиолетовые ленты, бессильно поникшие без ветра, темного эльфа в костюме таких же цветов и эльфку в траурном черном наряде.

— Я тебя помню, — произнес он.

Над площадью висела такая тишина, что казалось — они здесь одни. И нет обезумевшей толпы, чье тело он распластал на две половинки.

— Я тоже помню тебя, Разрушитель, — сказала эльфка. — Игнат твое имя?

— Да, — ответил он. — Когда-то меня звали так.

— Лучше бы ты убил меня тогда, Игнат, — произнесла королева Ниматэ.

— Я не мог, — ответил Разрушитель.

— У тебя тоже горе, Игнат? — спросила Ниматэ осторожно.

Игнат растерянно глянул на свою руку, где темнел перстень-кастет.

— Да, — сказал он. — Я потерял сына. Он руководил той тройкой, что летела на юг Железного Леса. Он пал в засаде…

«Кем же еще может быть сын основателя Цитадели», сообразила Ниматэ. — «Конечно, химмельриттером…».

— А я, как ты знаешь, потеряла дочь, единственный плод моей любви, — стараясь, чтобы голос звучал ровно, произнесла она. — Но твой сын погиб с честью, а моя дочь…

Она замолчала. Не хватало только расплакаться на морозе. Моруско незаметно для других, ободряюще сжал ее ладонь. Ниматэ вцепилась в руку мужа. Так, словно ладья, на которой она плыла, разгрызли жадные волны, и ей после изнурительной борьбы со стихией наконец подвернулось под руку что-то твердое и плавучее. В этот момент даже не смотришь, что тебе послали боги — а просто хватаешься. В известном смысле, Моруско и был тем самым предметом, за который держишься, не глядя. И вот уже много лет он удерживал королеву на бурных волнах. Ниматэ начинала задумываться о том, что, возможно, пора и приглядеться к тому, что тебя держит.

Она украдкой глянула на мужа и улыбнулась ему. Это была не обычная, ослепительная улыбка королевы, которая по праву считалась самой красивой эльфкой в Железном Лесу. А улыбка убитой горем, измученной женщины. Моруско удивился — он еще никогда не видел, чтобы жена его так улыбалась. А затем, непонятно почему, у него потеплело в груди.

Ваниэль вздрогнула. Она была единственной на площади, кто понял, что бросил Разрушитель перед тем, как войти на площадь. Это были пальцы. Два пальца, отрубленных у трупа потому, что иначе никак не получалось снять с руки необычный — и очень дорогой, по словам мародера — перстень. Принцесса даже знала, где теперь это украшение. Увидеть его сверху она, конечно, не могла. Но стальной зигзаг, вырвавшийся из левой руки кузнеца, был точно таким же, как тот, что сбросил с березы одного из лучших лучников отряда Черной Стрелы.

— О Мелькор, — пробормотал Кулумит. — Кузнец Тирбен — один из Разрушителей, что воевали в нашем лесу…

— Ангмарец воевал на стороне Разрушителей? — осторожно спросила Глиргвай.

Кулумит смущенно пожал плечами.

— Нет, что ты, — рассеянно ответила за него принцесса. — Ангмарец — это чудовище-полубог, которого Морана призвала на защиту Железного Леса. Когда Разрушители заняли Трандуиловы Чертоги, Ангмарец встал на старой тропе и не пустил их к Бьонгарду. Он один противостоял сотне Разрушителей. Если бы нашелся кто-нибудь, чтобы перекрыть старую тропу у Келенбороноста, нам не пришлось бы выдать ледяных эльфов на смерть.

— А что с ним было потом?

— Ангмарец охранял Бьонгард, когда в него после войны приехала Разрушительница Пчела. Конечно, уже был мир… но кто их знает, этих Разрушителей. Я его помню, он летал над городом на ужасной такой твари.

Ваниэль сделала несколько скупых, но емких движений, долженствующих изображать ужасную тварь. Художественной выразительности жеста принцессы можно только позавидовать. Партизанка узнала тварь Хелькара по пантомиме Ваниэль.

— А когда Балеорн и Пчела уехали в Фейре, Ангмарец исчез, — заключила принцесса. — А ты откуда о нем знаешь?

— Я слышала одну старую песню, — пробормотала Глиргвай.

Ваниэль перевела взгляд на Марфора. Лицо эльфа было надежно спрятано под бинтами. Только светлые глаза чуть поблескивали в узких, как бойницы, прорезях маски. Так блестит на солнце ручей, текущий по снегу.

Теперь и ненаследная принцесса темных эльфов знала цену оригинального перстня, который впору было назвать кастетом. И не меньше половины долга лежало на Ваниэль. Морана, богиня темных эльфов, приучила своих детей ничего не брать в долг.

Но чем можно выплатить виру одному брату за другого?

Игнат смотрел на ледяную глыбу.

— Дракон пожрал наших детей, — произнес Разрушитель.

Он сказал это очень спокойно, негромко, словно бы просил передать за пиршественным столом хлеб — но в этот миг тюльпаны, скрывавшие собой залитое в лед тело принцессы, исчезли.

«Ну, вот и все», подумала Ниматэ. Как и многие эльфы, пережившие бунт Разрушителей, королева знала, что это значит. К услугам Игната всегда была мертвая сила Подземного мира. Но для того, чтобы начать Разрушать, ему требовалась преобразованная Чи. Игнат втянул всю свободную Чи, которая находилась поблизости — не задумываясь над этим, словно ныряльщик, который глубоко вдыхает перед тем, как прыгнуть в воду.

Но сначала Игнат хотел задать один вопрос. По ауре Игнат нашел среди присутствующих на помосте мага мандречен. Несколько невыразимо долгих мгновений Разрушитель смотрел на его теплый черный плащ до самой земли, на серебряный шеврон на его левом предплечье. На шевроне была изображена ящерица с задранным вверх, словно скорпионье жало, хвостом. Затем Игнат посмотрел боевому магу, по странному совпадению оказавшемуся волхвом Ящера, прямо в глаза.

— Надругательство над трупом — это же некромантия первой степени, или я ошибаюсь? Она же запрещена Кругом Волшебников Мандры, — сказал Игнат. — И ты молчишь, волхв?

— Нет, не молчу. Но что это решает? Ящер дал мне свой голос, но не дал своей силы, — ответил мандречен.

Игнат поморщился. Раздался громкий треск, и ледяной куб развалился на несколько частей, раскрылся, словно бутон неведомого цветка. Из него выпало черное семя — труп.

— Тело должно быть предано земле, — сказал Разрушитель. — Возьмите.

Над площадью пронеслась волна холода из расколовшегося льда. Ауры и людей, и эльфов заметно посветлели. Вместо подавленного гнева, страха и ярости на краткий миг все присутствующие испытали одно и то же чувство — одобрение. И облегчение.

Моруско уже был рядом со скрюченным, изуродованным телом. Не так долго он жил во дворце, чтобы разучиться двигаться бесшумно и быстро. Король снял плащ и завернул в него труп. От тела шел сладковатый тошнотворный запах. Но Моруско в своей жизни прошел рядом со слишком многими мертвецами, чтобы это всерьез помешало ему. Подняв тело на руки, король огляделся, решая, куда будет лучше всего положить его. К его удивлению, трое мандреченских солдат уже несли выбитую ими где-то дверь. Ниматэ сделала короткий жест рукой, указывая на промежуток между своим троном и троном короля, и вопросительно посмотрела на мужа. Моруско одобрительно кивнул. Мандречены положили дверь туда. Король, подойдя, бережно опустил тело на дверь. По захватанной латунной ручке, оказавшейся под боком падчерицы, Моруско узнал дверь с черного выхода кухни, через которую обычно выносили ополоски и помои. Люди торопились, и выломали ближайшую дверь, которая подвернулась им под руку. «Кто бы мог подумать», мелькнуло у короля. — «Что окажется посмертным ложем принцессы Железного Леса». Он вернулся на свой трон.

— Присядь со мной, Игнат, — сказала Ниматэ.

— Прости, но нет, — ответил он.

По его тону королева поняла, что безумие, охватившее Разрушителя при вести о смерти сына, отпустило Игната окончательно.

— К тебе пришли друзья, посочувствовать твоему горю, не хочу отпугивать их, — пояснил он.

— После того, что ты сделал, каждый почтет за честь поклониться тебе, — произнес Моруско.

Игнат пожал плечами, ухватился за край помоста и запрыгнул на него. В движении было столько силы и гибкости, словно за плечами Разрушителя было не двести лет, а всего двадцать. Игнат сел прямо на помосте слева от королевы, поджав под себя ноги, словно сюрк. И только тогда, когда Разрушитель устроился на возвышении поудобнее, толпа распрямила свое сплющенное тело, вновь заполнив собой всю площадь.

— Продолжим прощание с телом принцессы! — рявкнул мандречен в черной меховой шапке и алом мундире, стоявший рядом с волхвом Ящера. «Воевода», догадался Игнат. — «Парень очень тонко чувствует момент, надо отдать ему должное».

— Аура многих твоих подданных наполнена чужой мертвой силой, — сказал Разрушитель негромко. — Если хочешь, я уберу ее, когда они будут проходить мимо нас. Носить в себе чужую Цин вредно.

Ниматэ склонила голову в знак того, что оценила широту жеста. «Чужая» Цин в ауре партизан раньше принадлежала сородичам Игната, и они оба об этом знали. Королева сказала:

— Сделай милость.

— Тогда, может, ты будешь какой-нибудь отвлекающий жест, чтобы они не очень обращали внимание на изменения в своей ауре? Вытягивание чужой Цин безболезненно, но ощутимо.

— Хорошо, — согласилась королева. — Я буду благословлять моих подданных.

Она чуть приподняла руку и незаметно размяла кисть. Игнат, наоборот, застыл неподвижно.

Солдаты перестроились, изменив форму коридора. И люди, и эльфы Бьонгарда безголовой пестрой змеей двинулись вдоль помоста, на котором лежало завернутое в парадный плащ короля тело их принцессы. Напротив тела многие останавливались и кланялись погибшей принцессе и ее матери. Разрушитель молчал, высасывая из аур проходящих мимо чуждую мертвую силу. Молчала и королева, отработанным, привычным жестом благословляя каждого проходящего мимо горожанина. Когда площадь наполовину опустела, и локоть правой руки Ниматэ уже начал ныть, Игнат вдруг тихо сказал:

— Я же говорил им никогда не заниматься политикой! Как они посмели нарушить мой завет!

Королева грустно улыбнулась.

— Послушай, мы, темные эльфы, тоже никогда не занимались политикой. Но теперь политика занялась нами — и твоими детьми тоже. У них не было выбора, как и у нас.

— Мне кажется, я этого не переживу… — выдохнул Разрушитель.

К помосту приблизилась пара — высокий мужчина с наглухо забинтованным лицом и его подруга, чье лицо скрывал капюшон дубленки. «Могли бы уже и не прятаться», подумала Ниматэ. Мимо помоста уже не раз проходили эльфы без шапок, с характерными для Ежей рваными, неровными стрижками. Но мандречены не предприняли не единой попытки кого-нибудь задержать.

— Мне кажется, я тоже, — ответила королева и подняла руку для благословения.

Парочка поклонилась, мужчина только обозначил движение. Ниматэ и не ожидала настоящего поклона от того, кто был недавно ранен в голову.

— Он был твоим единственным сыном? — спросила королева у Разрушителя, делая благословляющий жест в сторону раненного партизана.

— Да, единственным моим ребенком, — кивнул Игнат. — Мы давно не общались, но я знал, что он жив и с ним все в порядке, и это давало мне силы.

— Но, говорят, был и мальчик, которого ты воспитал? — уточнила Ниматэ. — Сын твоей жены от ее первого мужа?

— Я никогда не любил не его, но никогда и не обижал, — сказал Игнат.

Ниматэ оценила это признание из уст того, кто был призван для массового уничтожения эльфов и первую половину жизни только этим и занимался. А ведь его пасынок был чистокровным эльфом.

— Я уважал в нем того великого воина, которым был его отец, — произнес Разрушитель.

Ниматэ, вздрогнув, покосилась на мужа. Слишком слова Разрушителя напомнили ей отношение Моруско к Ваниэль. Но король сидел достаточно далеко, чтобы не слышать их негромкого, вполголоса, разговора.

— Да и тогда, после войны, каждый ребенок был во благо, — продолжал Игнат. — Марфора любил его дядя. И Змееслав очень любил брата.

Девушка, подруга раненного эльфа, тем временем почтительно опустилась перед королевой на одно колено, наплевав на то, что ее полы ее богато украшенной дубленки макнулись в грязь.

— Я слышала о том, что Марфор сделал для нас. Ты можешь им гордиться, — сказала Ниматэ, в который раз поднимая руку для благословения.

— Хвала богам, что хоть Марфор остался жив, — произнес Игнат. — Люди погибают тогда, когда умирают все, кто их знал.

Девушка в этот момент поймала руку Ниматэ. Королева с трудом сдержала брезгливую гримасу. Она ощутила в руке что-то холодное и круглое.

— Ты переживешь это, — глухо, так, что ее услышала только Ниматэ, произнесла девушка.

Поднявшись на ноги, она уступила место колоритной парочке — рыжему высоченному эльфу и его крохотной, словно куколка, подружке. Королева благословила их. Затем медленно поднесла руку к груди и раскрыла ладонь.

На ней лежал медальон в виде змея, кусающего себя за хвост.

Ниматэ подалась вперед, ища девушку взглядом, и успела увидеть ее. Эльфка уходила прочь, переговариваясь со своим товарищем, чье лицо скрывала не первой свежести повязка.

Королева крепко сжала медальон в ладони, словно боялась, что он растворится, исчезнет. Темные эльфы, как и все их сородичи, считали Ящера злым богом. Мандречены относились к богу Смерти со спокойным уважением. Но так или иначе, Ящер был богом, который держит свое слово, и Ниматэ в очередной раз убедилась в этом. «Какое счастье, что Ваниэль еще не успела выполнить то, ради чего предназначена», подумала королева. — «Ведь после этого он перестанет защищать ее».

— Игнат, — обратилась она к Разрушителю. — А ты можешь обратиться к своему богу и поблагодарить его? От меня?

Игнат в первый раз за все это время посмотрел ей в прямо в лицо. Ниматэ увидела, что его глаза не изменились. Они остались двумя обломками пронзительно голубой, мертвой бирюзы в темных прожилках.

— Мой бог слышит каждого, кто обращается к нему, — ответил Разрушитель мягко. — Ты можешь сделать это сама.

Королева подняла голову к небу, а потом, сообразив что-то, устремила взор в землю и что-то горячо прошептала.

Глиргвай разлила по кружкам подогретое с пряностями вино.

Когда компания вышла с площади, Глиргвай пригласила новых знакомцев зайти. Отдохнуть и собраться с силами перед возвращением в таверну Мораны. Застеснялся только Кулумит — ему не хватало духу войти в дом грозного Разрушителя. Но, увидев, что Ваниэль и Марфор не возражают, согласился и он. Многочисленные подмастерья и сам хозяин еще не вернулись.

В кухне, как и во всем доме, гости оказались одни, и это очень взбодрило рыжего эльфа. Выйдя с площади, Кулумит ощутил легкость и подъем сил, словно сбросил тяжкий груз, который нес так давно, что уже позабыл о нем. Судя по спокойным, просветленным лицам друзей, они испытывали схожие чувства.

Марфор сделал несколько глотков. Глинтвейн удался Глиргвай на славу, о чем он не преминул телепатировать эльфке.

— Спасибо, — буркнула та. — А можно спросить?

Марфор кивнул, с интересом глядя на нее.

— Зачем ты рассказал Тирбену… Игнату… о смерти твоего брата именно сейчас? — осведомилась Глиргвай. — Ты хотел, чтобы мы все погибли там, на площади?

Марфор хотел оветить, что артефакт жег ему руки, что Игнат имел право знать о смерти сына, и вдруг понял, что это все — пустые отговорки, которыми он загораживал сам от себя реальность. «Я хотел, чтобы он убил меня», тяжело и ясно подумал Марфор. — «Что было бы с вами потом, мне было все равно». Тэлери задумчиво покосился на Кулумита. Тот с интересом рассматривал что-то на дне своей кружки. Синергист то ли не услышал его мысль, то ли деликатно сделал вид, что не услышал. Марфор хотел телепатировать ему, что Игнат сумел бы разорвать связывающую их клятву… но не стал.

Да и беседа с Разрушителем оказалась совсем иной, чем предполагал Марфор.

Игнат невозмутимо воспринял всю галерею образов, которую передал ему пасынок. Ночь, засада, огромные ямы, кровь и крики умирающих гросайдечей. Он поднял руку — Марфор следил за его жестом с облегчением, в котором тогда не признался самому себе.

— Мы умираем тогда, когда о нас уже никто не помнит, — сказал Разрушитель медленно и потер подбородок, заросший жесткой щетиной. — Друзья будут помнить Славу… Но не так, как ты. Он очень любил тебя, вы с ним много играли.

Марфор разглядывал половицу у себя под ногами. Сучок вывалился, и на эльфа смотрел черный глазок пустоты.

— Если я убью тебя, Змееслав погибнет быстрее, — сказал Игнат. — А Туимакирис…

Марфор вздрогнул. Он редко думал о матери — это делало его слабым, как он считал. Лишь иногда, в снах, которые эльф не мог контролировать, он видел ее улыбку и мягкие руки. И просыпался в слезах, за которые ненавидел себя.

— Я скоро умру, и некому будет помнить ее. Туима умрет окончательно, — печально закончил Игнат. — Но я этого не хочу.

Он сжал в руке перстень-кастет и отвернулся.

— Иди, — сказал Игнат.

Ваниэль, услышав вопрос Глиргвай, уронила на пол рукавицу и полезла за ней под стол.

— Кстати, как Игнат оказался в Бьонгарде? — заметил Кулумит.

Марфор пожал плечами.

— Ведь было ясно, что Разрушитель очень рассердится, а убивать эльфов он умеет и любит, — закончила Глиргвай.

Тэлери собрался с мыслями.

«Я должен был отдать ему артефакт», так, чтобы слышали все, ответил Марфор. — «Такой перстень с черным камнем, ты должна была видеть на руке у Игната. Это артефакт слишком сильный, слишком опасный, чтобы обычный эльф, как я, держал его при себе долго. А что Игнат пойдет на площадь, я не знал. Даже подумать не мог. Мы очень давно не общались, я уже позабыл его характер».

— Понятно, — пробормотала Глиргвай.

Ваниэль выпрямилась, положила рукавицу рядом с собой и тоже взялась за кружку. Они с Марфором чокнулись.

«Твой дядя правда любил тебя?», спросил его Кулумит.

Марфор понял, что не только они с Ваниэль слышали разговор Ниматэ и Разрушителя. Он сделал пару глотков, поставил кружку на стол. Марфор видел по ауре Кулумита основной смысл этого вопроса. Убежденность хорошего мальчика, который вырос правильным мужчиной, что детство — это пора беззаботности и счастья, и оно было таким у всех. А Марфору и в голову не приходило, что его Синергист переживает из-за того, о чем сам эльф давно и думать забыл.

О том, что Тинголорн Феаноринг погиб раньше, чем родился его сын.

И столько было силы в этой чистоте мыслей, что Марфор невольно позавидовал Кулумиту. Тэлери вздохнул — он не любил ломать картину мира тем, к кому хорошо относился. Но одним из эффектов Синергизма было то, что партнеры не могли врать друг другу.

«Да», ответил Марфор. — «Тогда я был намного красивее, чем теперь».

Нравы эльфов Железного Леса были гораздо скромнее, чем у их северных братьев, и вряд ли бы до темного эльфа дошел смысл его ответа. Но Кулумит все же был тэлери, как и его Синергист, и он понял, что сказал Марфор. Лицо Кулумита изменилось, стало совершенно детским. Словно ребенку протянули конфетку в ярком фантике, под которым оказалась щепотка вонючего дерьма. И жалость, и боль, и сочувствие обрушились на Марфора.

«Ладно, ладно», передал он, пытаясь уклониться от этой горячей волны. — «Я ведь как-то это пережил…».

— Если бы только знать, кто предал Ежей… — нехорошо щурясь, говорила тем временем Ваниэль. — И как это случилось…