Остановился Шарль-Арман, только когда оказался возле двери в зал с лошадиными скелетами. Ему стоило неимоверных усилий повернуть назад и снова преодолеть те самые шестьдесят ступенек, что, постепенно сужаясь, вели наверх. Но он сумел взять себя в руки и занял свой пост, приступил к наблюдению.
Он навел бинокль на остров, дрожащими пальцами поворачивая колесико резкости. Наконец в поле зрения попали какие-то разбросанные по острову черные точки.
«Должно быть, там идет бой», — подумал он и вспомнил о друзьях, о Монсиньяке и Лопа де Ла Боме, угодивших в самое пекло. И сразу же позабыл о риске, которому только что подвергался сам.
По ту сторону широкого моста он насчитал семь немецких танков, скорее всего, выведенных из строя противотанковыми орудиями французов. Он увидел грузовики, вокруг которых, как муравьи, суетились человеческие фигурки, бегавшие взад-вперед по прилегающим улочкам.
Весь пригородный район на северном берегу, где современные постройки соседствовали со старинными деревенскими домами, буквально кишел автомобилями и крошечными человечками. А дальше, на дороге, ведущей в Париж, неприятель, похоже, начал стягивать войска. Шарль-Арман сосредоточился на этой длинной веренице насекомых и различил танки, подходившие вместе с артиллерией и занимавшие прилегавшие дороги.
Шарль-Арман достал планшет и принялся быстро записывать данные своих наблюдений.
У него больше не оставалось сомнений. Пейзаж перед его глазами резко изменился. Это был пейзаж поля брани.
Точные слова и подробные указания приходили сами собой, безо всяких усилий мысли или памяти. Во фруктовом саду он засек четыре действующих орудия. Затем неподалеку от реки обнаружился минометный расчет, бивший по острову по касательной. По мере того как прилегающие к городу районы и берег реки заполнялись вражескими войсками, карта покрывалась все новыми красными кружками, а ее поля — расчетами местонахождения и засечками целей.
Сверху послышался свист, второго снаряда. На этот раз Шарль-Арман не дрогнул.
«Ладно, если это мой — тем хуже», — подумал он, спрятав голову за парапет и ощутив дрожь камня. Должно быть, снаряд взорвался где-то сзади, во дворе. Уши заложило, и, чтобы восстановить слух, Шарлю-Арману пришлось несколько раз сглотнуть и зевнуть.
«Ну, погоди у меня!» — подумал он, словно результаты его наблюдений неизбежно должны были привести к уничтожению палившей по нему вражеской батареи. Шарль-Арман даже начал верить в то, что видит ее перед собой. Для него это дело уже начало носить личный характер.
Вздрагивая от нетерпения, Шарль-Арман с охотничьим азартом выслеживал глазами «свою батарею», и это нетерпение вытеснило все другие чувства. Вдруг он увидел посреди виноградников две огненные вспышки и услышал пронзительный вой. Молодому человеку показалось, что он находится как раз на траектории снарядов и сейчас его разнесет в клочья. Но, решив, что пушка стреляет именно по нему, явно переоценил значимость своей персоны: снаряды разорвались где-то на улице. Противник просто пристреливался.
Тем не менее Шарль-Арман поймал «свою батарею», которая теперь вела непрерывный огонь. Но артиллерия французов не знала ее расположения, и он не успокоился, пока не засек батарею, сделав основной кроки[Кроки — чертеж участка местности, выполненный при глазомерной съемке. (Прим. перев.)] и привязав ее на местности к четырем точкам: двум в виноградниках и двум в перелеске. Когда Шарль-Арман увидел обслуживавших батарею солдат, они показались ему такими маленькими, что вся злость почему-то испарилась. Пищей для настоящей ненависти могут стать только идея или зрительный образ. А эти мечущиеся туда-сюда, суетящиеся фигурки только сбивали юношу с толку, и принять их всерьез никак не получалось. У Шарля-Армана почему-то пропало желание передавить их, как саранчу.
Спускаясь с башни, он поклялся себе никому не говорить о том, как сперва поддался панике. Наоборот, Шарль-Арман очень гордился тем, что из всей бригады он единственный получил настоящее боевое крещение огнем.
Надо сказать, что вниз он спустился не без удовольствия. Во дворе замка его дожидался Гийаде, бледный как смерть.
— Я уж думал, не случилось ли что с тобой, — сказал он, бегом припустив навстречу Шарлю-Арману. — Ведь я не знал, куда ты пошел. Скажи, ну и пальба!
Шарль-Арман, тоже очень бледный, ответил:
— Брось, старина! Нельзя же накладывать в штаны из-за каждого шального снаряда!
И, усаживаясь в коляску мотоцикла, процедил с небрежностью бывалого вояки:
— И вообще, если грохочет, то не убьет…
Может, и не убьет, если речь идет о молнии, а не о снаряде.
Командный пункт полковника находился на просторной вилле в верхней части города.
Ламбрею никогда не выносили благодарности за заслуги на учениях, но на сей раз офицер, принимавший у него отчет, похвалил его. Бумаги тут же передали полковнику, и Шарлю-Арману пришлось развернуть свою карту перед всем командным составом Школы.
К нему сразу подошел майор:
— Итак, дружище, вы засекли батарею, которая по нам стреляет?
Ламбрей не знал, что майор только что оживленно обсуждал этот вопрос с коллегами.
— Я полагаю, что она вот здесь, господин майор, — сказал он, указывая на «свою батарею».
— Да ничего подобного! — язвительно парировал майор, поскольку ответ шел вразрез с его мнением на этот счет.
«Если он и сам все прекрасно знает, зачем тогда спрашивать», — подумал Шарль-Арман.
— Прежде всего, друг мой, — продолжал майор, — на войне надо не полагать, а быть уверенным. Если уж у нас только такие наблюдатели, как вы… А впрочем, все это не имеет значения, — добавил он тоном человека, который уже заранее знает, что сражение будет проиграно, и понимает всю бесполезность участия в нем.
— Я думаю, правда на вашей стороне, — шепнул на ухо Шарлю-Арману один из капитанов.
Вошли еще связные. Со всех точек фронта поступали отчеты офицеров, данные о системах огня, сведения о передвижениях противника. Из состыкованных карт следовало, что в бою задействована целая дивизия неприятеля.
Вскоре Шарль-Арман волей-неволей оказался участником совещания, где приводилась масса цифр, называлось множество названий мест, звучали имена младших и старших офицеров. Все это было для него внове, и он почти ничего не понимал. Вот, оказывается, как руководят сражением: проводя жирные карандашные линии и спешно отдавая приказы.
— Капитан Декрест пошлет бригаду в помощь капитану де Н… на высоту восемьдесят четыре. Капитан де Н… отдаст в распоряжение капитана Декреста три бронеавтомобиля…
Смысл такого обмена был не яснее того, сообразуясь с которым крупье подгребает лопаточкой деньги, лежащие перед одним игроком, и передвигает их для пересчета к другому. Тут шла игра на двадцать персон, и ее правила следовало знать, а ее риски беспрекословно принимать.
Имена связных называли озабоченно и вкрадчиво, как говорят обычно кассиру в казино:
— Будьте добры, разменяйте, пожалуйста, по пять тысяч.
Все вдруг стали повторять:
— Связной капитана Декреста… Связной капитана Декреста!
Вошел Лервье-Марэ.
— А вот и вы, — сказали ему. — Будьте всегда под рукой, когда в вас есть нужда. Входите в курс дела и быстро отправляйтесь с донесением.
Начертанная на столе стратегия, которую непрерывно снующие связные передавали по всему сектору, меняя расположение соединений или диспозицию, оказывала на всех, кто с ней соприкасался, завораживающее действие. У Шарля-Армана было такое лицо, словно он впервые сказал: «Банкую!»
— По моему мнению… — доверительно шепнул он поддержавшему его офицеру.
А про себя подумал: «Нет, лучше уж молчать». Но при этом не забыл, что у него личные счеты с неприятельской батареей.
— Каково ваше мнение, Ламбрей? — спросил капитан, и по его тону можно было догадаться, что в сложившихся обстоятельствах он прислушается к мнению любого.
— А нельзя ли запросить ответного удара по батареям неприятеля? — сказал Шарль-Арман.
— Кого запросить? — перебил майор, с которым у него уже были разногласия. — Вы, несомненно, прочли это в учебнике? Так вот, молодой человек, мы задолго до вас об этом подумали.
— И все-таки, господин майор, — тут же возразил Шарль-Арман, — я слышал, что у нас имеются части на берегу Бурнана.
— Нет. Мы еще посмотрим, куда их направить… если нам их пришлют. Это разные вещи. Ну да, конечно, нам обещали подкрепление. Но не думаете же вы, что артиллерия поможет нам выпутаться!
— Вот-вот! — воскликнул капитан. — Хотел бы я знать, куда движется весь этот поток, что мы наблюдаем уже четыре дня подряд.
— Ха, дружище, в этом и состоит командная тайна! — бросил командир эскадрона, снова принимаясь расхаживать взад-вперед.
Когда Шарль-Арман покинул командный пункт, его боевой дух отнюдь не был сломлен. Однако несоответствие сил больно его задело. Там, где противник был в состоянии выставить полк, у сомюрцев еле-еле набирался взвод. Диспозиция зияла брешами, защищенными только несколькими карабинами, что на маневрах называлось «подразделением противника». На самом деле на сорока километрах фронта, от Жена до Монсоро, вся Школа рассредоточилась такими «подразделениями», как на последнем этапе учений. Об учебной бригаде в тридцать человек говорили как о настоящей боевой бригаде, с генералом и тремя полковниками во главе. Все цеплялись за последний шанс, на который уповали до самого конца: «Мы продержимся… Нам пришлют подкрепление… Враг не пройдет… И может быть, Францию удастся спасти…»
Все настолько верили в себя и были готовы исполнить свой долг, что никто даже не допускал мысли, что этого может оказаться недостаточно.
Шарль-Арман мог бы, конечно, сообразить, что, поскольку у них все равно нет артиллерии, все его прекрасные привязки к местности, сделанные с башни замка, никому не нужны. Но он настолько привык выполнять ненастоящие задания во время учений, что даже не удивился, когда и на сей раз те же командиры стали отдавать те же «игрушечные» приказы.
Напротив, ему казалось, что он выполняет важную роль в сражении, и по этой причине само сражение представало перед ним в выгодном свете.
У него возникло ощущение, что за последние полчаса его повысили в звании. Именно так молоденькому штабному офицеру кажется, что с высоты ему все лучше видно. На самом деле он только сторонний наблюдатель, который считает себя вправе критиковать всех и вся и который просто не понимает, что, пока у дверей командного пункта стоит часовой, поводов для отчаяния нет.
Все утро Ламбрей и Гийаде курсировали между своим сектором и полем боя. Глаза их закрывали огромные мотоциклетные очки, в лицо бил дорожный ветер, но, несмотря на ветер, солнце немилосердно жгло головы под касками.
Неприятель продолжал обстреливать город. Каждый раз, вылезая из мотоцикла, Шарль-Арман чувствовал, как дрожит земля под ногами. Разъезжая по городу, они заехали как-то раз на улицу От-Сен-Пьер. Шарль-Арман сделал Гийаде знак остановиться.
— Минуту! — крикнул он. — Забегу домой. Мне надо кое-что взять! Я быстро.
Дом скрипичного мастера был пуст. Сломя голову взбежал наверх, перескакивая через три ступеньки, так как времени было в обрез, а дисциплину нарушать не хотелось. Влетев в комнату, он застыл на пороге: постель была разобрана, а на стуле стоял раскрытый чемодан Марии.
Сколько же времени Шарль-Арман даже не думал о ней? Да ни разу с того вечера в Шеневе, когда в малой гостиной его охватило чувство пустоты и покоя. Но вечер в Шеневе был только что, каких-то двенадцать часов назад. А казалось, прошла целая вечность: время текло очень странно.
Шарль-Арман провел рукой по лбу.
Мария… Значит, она пришла с толпой беженцев. Сколько же она пробыла в этой комнате? Наверное, убежала в пещеры вместе со стариками и женщинами из бедных кварталов. Ее присутствие ощущалось в каждой детали: маленькие часики на ночном столике еще тикали, простыни хранили тепло ее тела.
И для Шарля-Армана Мария осталась где-то там, в другой жизни… И ребенок, которого она носила… Одного военного утра хватило, чтобы приблизить прошлое и отодвинуть будущее далеко назад.
Перед раскрытым чемоданом с надушенным бельем он чувствовал себя, как перед старинным воспоминанием. У Шарля-Армана сжало горло. Причиной тому была не Мария, а он сам. Он быстро собрал кое-какие личные вещи и рассовал их по карманам. Под ногами хрустели стекла, вылетевшие из старинных окон. Город сотрясался от бомбежки. Шарль-Арман оставил в комнате все, как было, и выбежал из дома. Гийаде тронул с места, и они покатили по улице.
Ламбрей взглянул на пригнувшегося к мотоциклу товарища и вдруг ощутил прилив нежности к этому внимательному, немногословному коренастому увальню, руки которого вместе с рулем вздрагивали на каждом ухабе.
— Я рад, что мы с тобой в одном экипаже! — прокричал Шарль-Арман, но на самом деле это означало: «Мне грустно, оттого что я не повидался с Марией».
— Что ты сказал? — спросил Гийаде, повысив голос.
— Я сказал, что хочу есть, — ответил Шарль-Арман, который уже справился с первым порывом.
Воздух содрогнулся от тяжкого грохота. Это за их спинами обрушилась колокольня церкви Сен-Пьер.
— Хорошо, что вовремя уехали! — крикнул Гийаде. — Еще минута — и мы бы оказались под обломками.
В первый момент Шарль-Арман даже не подумал об опасности, которой они чудом избежали, но перед его глазами возник раскрытый посреди комнаты чемодан.
Мотоцикл ехал зигзагами, объезжая бесконечные воронки, попадавшиеся на пути.
Когда к полудню друзья подъехали к Театральной площади, она походила на строительную площадку после сноса старого здания. Улица, ведущая к набережной, оказалась непривычно широкой. У входа на мост строчил миномет.
Шарля-Армана подозвал подъехавший на связной машине лейтенант.
— Вот, передайте вашим товарищам на острове, — сказал он, поставив Ламбрею на колени большой котел с горячей лапшой. — И поскорее проезжайте мост!
Лейтенант показал рукой на небо. Над ними кружил самолет.
Гийаде нажал на газ, и мотоцикл взвился, как дикий конь. За двадцать метров они увеличили скорость в два раза. Перед мостом Шарль-Арман заметил каски, выглядывавшие из траншей справа и слева, а потом уже ничего не видел, кроме асфальтовой ленты моста, изрытой по бокам фугасами.
Лейтенант сказал: «Поскорее проезжайте», и Гийаде спешил изо всех сил, нарезая крутые виражи, хотя и не любил быстрой езды.
Внезапно чудовищное жужжание перекрыло все звуки: с неба пикировал самолет. Ламбрею и Гийаде на миг показалось, что самолет вот-вот рухнет прямо на них. Но он пролетел мимо, поливая картечью берег и мост. В ту же секунду в реку возле опоры моста попал минометный снаряд, и столб воды обдал мотоцикл. Шарль-Арман инстинктивно накрыл котел с лапшой. «Господи, лишь бы не залило двигатель!» — подумал Гийаде, сдвигая на лоб мокрые очки, в которых все равно ничего не было видно. Минуту спустя они уже въезжали на остров.
Связные вылезли из мотоцикла и дружно расхохотались: они выиграли эту партию у неприятеля.
— Ну, старина, — облегченно вздохнул Гийаде, — если бы тебя не было рядом, я бы… я бы просто умер со страху.
— Почему? — спросил Ламбрей, вытирая шею.
— Ты такой спокойный! У тебя такой вид, точно тебе все до лампочки!
«Интересно, — подумал Шарль-Арман, — неужто я действительно выгляжу таким невозмутимым? А мне казалось, что это он спокойнее меня».
Их сразу же окружили курсанты.
— Шарль-Арман! — крикнул, подбегая, Большой Монсиньяк. — Как? Это ты?! И ты привез нам горяченького! Как мило с твоей стороны! Вот это по-братски. А мы уж было решили, что нас тут оставят умирать с голоду. Хорошо еще, что удалось найти уцелевшую бакалейную лавку. Хотя чувствуем себя натуральными грабителями, старина.
— А мы по дороге приняли холодный душ, — ответил Шарль-Арман.
— Ага, мы видели. Это катастрофа, только не для тебя, а для лапши. Ладно, пошли! Не стойте здесь, это опасный угол!
Монсиньяк повел их по разрушенным старинным улочкам к маленькой площади на берегу. На воде лежали тени от ветвей уцелевшей столетней груши.
— Я вас видел сегодня утром сверху, — сказал Шарль-Арман, указывая на замок. — Какое же оттуда все маленькое! И площадь, и дерево…
— Сейчас еще стало потише, а то эти придурки с четверть часа непрерывно били по песку, — отозвался Монсиньяк. — Они после этой ночи такое вытворяют! Кончится тем, что они потопят наш корабль.[Остров посередине Луары на территории Сомюра действительно напоминает очертаниями корабль. (Прим. перев.)]
И действительно, снаряды каждые полминуты падали на золотистую песчаную корму острова.
Бойцы подходили с котелками, сложенными друг в друга по пять-шесть штук, и черпали из большого алюминиевого котла.
— Котелок лейтенанта! — крикнул один из них.
— Давай отнесу ему, — отозвался другой.
— У нас, старина, потрясающий лейтенант! — заметил Монсиньяк.
Эту фразу Шарль-Арман слышал повсюду, где бы ни появился.
Лица курсантов почернели от копоти, струйки пота оставляли грязные разводы на лбах и щеках. У всех появилась привычка кричать. Большой Монсиньяк похудел, но не утратил своего наивного фанфаронства, даже наоборот. Взяв котелок, он оседлал колоду, в которой прачка стирала белье.
— Кавалерист ест под минометным обстрелом! — рявкнул он с набитым ртом, уперев кулак в бедро, и, глядя на стоящий рядом мотоцикл, продолжил: — Вам, связным, везет. Болтаетесь повсюду. Вот скажи, ты ведь только что из штаба. У них там что, совсем нет артиллерии, чтобы задать жару этим сволочам на том берегу?
— Эх, старина, — ответил Шарль-Арман, дожевывая на ходу, — но не думаешь же ты, что артиллерия поможет нам выпутаться!
С тех пор как он услышал эту фразу от майора, он успел повторить ее раз пятьдесят.
— А как там старина Пюиморен? Ты его видел?
— Да. Он возле железнодорожного моста. Там тоже будь здоров как палят!
— Наверное, трусит, по своему обыкновению?
— Да нет, вид у него был лихой.
— Однако… если бы нам сказали…
И эту фразу Шарль-Арман тоже слышал раз двадцать. Но он знал, что Монсиньяк непревзойденный специалист по банальностям.
«Ого, хорошо устроился!» — говорили бойцы, заглядывая в его котелок.
На соседней улице разорвался снаряд, потом еще один, поближе.
— Спешиться! — скомандовал Монсиньяк, спрыгивая с колоды. — Они нам даже расслабиться не дают! Это неправильно. Эй вы, ну есть же божье перемирие, в конце-то концов! Ну что ты будешь делать! — крикнул он в сторону неприятеля.
Взрыв на краю площади заставил его броситься на землю проворнее, чем ему хотелось бы.
— Ну вот, началось! — сказал кто-то. — Пора уходить.
Они перебежали в сад, где была вырыта траншея. Ограда сада уже успела рухнуть.
Среди шума и грохота Шарль-Арман услышал где-то рядом голос Монсиньяка, который повторял, как заклинание:
— Все здесь погибнут! Никого не останется! Ну! Давай еще! Давай еще!
И его широкие плечи вздрагивали при каждом взрыве. Через несколько минут обстрел немного стих.
— Лопа ранен! — крикнул кто-то.
Принесли Лопа в изодранной рубашке и с простреленным плечом. Его наскоро перевязали бинтом из индивидуального пакета, заведя бинт под лопатку.