Борька убрал в петлю рогатину и, достав плазмомет, положил его на плечо стволом. Шутки шутками, но не все шутки смешные…
Высокие деревья с раскидистыми ветвями — такие Рейнджеры сажали возле всех своих городов — давным-давно высохли, превратившись в отполированные временем белесые скелеты. Они были единственным печальным мазком в картине казавшегося спящим города. Словно знаки ушедшей жизни, поднимались они над живой, веселой местной зеленью, заполонившей широкий, когда-то выложенный алыми и серыми гранитными плитками бульвар. Белые дома с открытыми верандами, крыши которых поддерживали колонны, смотрелись сквозь зелень как-то браво и дружелюбно. Но были и следы разрушений. Борька, сын своего счастливого, но неспокойного времени, легко узнал следы воздушных ударов — раны, которые городу не помогло залечить даже время. Война — существо более древнее, чем человеческий род…
Где-то в этом городе конечно же скрывались тайны и загадки — то, ради чего надо жить. Недаром Драганов собирается вновь явиться сюда в середине лета уже с долговременной экспедицией. А что может четырнадцатилетний подросток?
Ну, кое-что может, конечно. И даже не так уж мало — сколько открытий сделано подростками по всей Галактике? Почему бы не сделать еще одно — здесь и сейчас? Так, довольно самонадеянно, думал Борька, с любопытством осматриваясь по сторонам и начиная жалеть, что не взял камеру — комбрасом много не наснимаешь, да и не удобно. Ну, мы тут не последний раз, это уж точно…
На фронтонах домов часто встречались трехлучевая звезда и Огненный Цветок — символы прародины Рейнджеров, пока так и не найденной экспедициями, а может, и не существующей уже планеты. Красивые барельефы, иногда сливавшиеся в бесконечные ленты, перемежалась стоявшими в нишах бюстами — гордые, тонкие лица с нечеловечески правильными чертами спокойно и бесстрастно наблюдали за верховым, медленно едущим по улице. Правители города? Какие-то герои? Письмо Рейнджеров пока так и не было расшифровано, хотя надписи встречались очень часто. И ни надписи, ни барельефы, ни бюсты, ни гулкая, солнечная пустота брошенного города не наводили мальчишку на мысли о бренности всего земного, сик транзит глория мунди[Так проходит земная слава (лат.).] и так далее. Он просто смотрел вокруг с живым интересом.
Рейнджеры были очень похожи на людей Земли. Их, наверное, можно было бы спутать с землянами «при жизни», как путают сторков или петти. Но Борька отвлекся от этой мысли, посмотрев вверх.
Над городом ажурной паутинкой перекрещивались два гигантских моста, начинавшихся где-то на окраинах. Они были целы и серебристо поблескивали в свете Полызмея, словно никелированная сталь, на головокружительной, километровой, не меньше, высоте. Мосты походили на перекрестье наведенного в небо гигантского прицела, и Борька представил, как с окраин бьют лучи, сходятся в фокусе этого «прицела» — и новый, мощный, ослепительный луч уходит в небо. Как в хрониках и фильмах, где показывают оружие линкоров для подавления планетарной обороны — чудовищные устройства, легко размазывающие целую Луну… И вот звездолет неведомого врага взрывается где-то на орбите, распадаясь облаком полной дезинтеграции… Может, так оно и было, и эти мосты вправду прицел невиданного оружия Рейнджеров?
Серебристый смех и Борьке послышались быстрые, уверенные шаги. Он невольно огляделся, вертясь в седле… словно кто-то прошел мимо него, он мог бы поклясться, что видел промелькнувшую тень. Мальчишке стало не но себе. Потом впереди, во дворе одного из домов, послышался невнятный голос, словно что-то напористо говоривший — слова не различались. Город шутил с человеком — и в одиночку шутить в ответ не следовало. Но Борька упрямо выдвинул подбородок, чуть не прикусив себе язык, и поехал дальше, стараясь не обращать внимания на множащиеся звуки. Город словно оживал.
На небольшой площади, куда выводила улица, в центре ее, в кольце высохших деревьев, стояла статуя, повторявшая распространенный у Рейнджеров сюжет — держа в правой руке острием вниз длинный меч, воин закрывался от неба большим треугольным щитом. Около его ног, стоя на коленях, женщина прижимала к себе маленького ребенка; на ее лице читались страх и надежда.
Осторожный стук конских копыт внезапно заполнил площадь от края и до края. Борька остановил коня — звуки остались и затихли только через полминуты. Не постепенно, а как-то сразу.
— Шуточки, — тихо сказал мальчишка, и странные отзвуки несколько раз повторили его голос.
Но произносил он совсем не «шуточки», а непонятное, нерусское слово.
Стараясь не прислушиваться ко вновь возникшему дикому эху, Борька выехал на другую улицу и, остановившись, спрыгнул наземь, держа полуавтомат в руке.
— Подожди тут, Раскидай, — сказал он и, не глядя, коснулся пальцами нежного конского храпа.
Уралец фыркнул. От этого простого звука мальчишка почувствовал себя спокойней. И неожиданно понял — очень ясно, — что город пуст. Пуст уже сотни тысяч лет, и эхо той жизни, которая была в нем когда-то, уже никому не повредит. Стало вдруг грустно. Борька по-новому взглянул вокруг, показавшись самому себе самовлюбленным дураком, явившимся на кладбище, как в музей…
Борька вздохнул, уже по-новому оглядываясь по сторонам. И вдруг увидел далеко-далеко, за лесами, пронзительные вспышки плазменных выстрелов.
Длинноногие, короткотелые — нескладные, но быстрые — вабискианские гуххи наметом понеслись прочь, подбадриваемые ударами и воплями, их бурая шерсть быстро сливалась с проламываемым подлеском. Выбежавшие на прогалину шесть или семь германцев, остановившись, стреляли вверх; двое всадников, скакавших позади, вздымая руки, полетели в траву обугленными ошметками. Появившийся следом джип с картечницей открыл вслед исчезнувшим вабиска ураганный огонь — роторы выли, проворачивая два двенадцатиствольных блока, извергавших вольфрамовую картечь со скоростью почти две тысячи метров в секунду.
Германцы — в армейской форме с элементами брони и в серых кепи — один за другим опускали оружие, лишь картечница продолжала грохотать и реветь.
Конец ознакомительного фрагмента