Жар впервые увидел саврянина таким огорошенным. И пожалуй, мало кто из Альковых знакомых мог похвастать тем же. У белокосого аж лицо вытянулось, на миг став растерянно-мальчишечьим.

— За ворюгу можешь не благодарить, — фыркнул Альк, быстро взяв себя в руки и снова отгородившись глумливой ухмылкой. — По мне — пусть бы висел.

— Но перегрыз-то ты обе веревки!

— А откуда мне было знать, на какой кого подвесят? — продолжал отпираться саврянин, перебрасываясь с Жаром мрачными взглядами.

— Слушай, почему ты вечно пытаешься казаться хуже, чем есть?! — возмутилась Рыска. Между прочим, Альку полагалось поклониться в ответ и тоже сказать что-нибудь душевное, а не ерничать! Можно подумать, ей легко было признать его заслуги, спрятанные под горой пакостей!

— Это ты идеализируешь людей.

— Чего?

— О людях, говорю, слишком хорошо думаешь, — сварливо перевел на «весчанский» Альк.

— А это разве плохо?

— Это глупо. Если наши поступки кому-то помогают, то это всего лишь означает, что нам они тоже выгодны. И благодарить за это нет смысла.

— Поэтому от тебя никогда доброго слова не дождешься?

— Я тебе за неделю уже три раза «спасибо» сказал и два — «пожалуйста».

— А ты их считаешь?! — Рыска потрясенно приоткрыла рот.

— Нет, — неожиданно рассмеялся Альк, пальцем поддевая ей подбородок. — Я тебя дразню. Придумала… кланяться.

— И вообще, какого Сашия мы тут уже лучину торчим?! — спохватился Жар. — Драпать надо из города, пока норы не заложили!

Саврянин кивнул, радуясь возможности закончить этот дурацкий разговор, и развернулся:

— Нам туда. — Место было безлюдное, дару почти ничего не мешало. Даже наоборот, что озадачивало Алька с самого начала.

В присутствии Рыски его видунские способности не только не ослабевали, а как будто даже усиливались. И ее, похоже, тоже. Ну второе еще можно понять: человеческий облик не избавлял Алька от роли «свечи», и девчонка потихоньку потягивала из него дар. Далеко не всегда болезненно или вообще ощутимо — но оттого не менее оскорбительно. Как будто тебя внаглую обкрадывают, с невинным таким весчанским личиком и честными-пречестными глазами.

Но чтобы «свеча» использовала путника?!

Проходя под натянутой поперек улицы бельевой веревкой, Альк подпрыгнул и сдернул с нее штаны. Короткие и драные, но Жар завистливо присвистнул: обычный прохожий нипочем бы до них не достал.

— А вон то платьишко можешь?

Едва компания завернула за угол, как раздался удивленный и возмущенный вопль обокраденной прачки.

— Поздно, — буркнул Альк.

— И впереди ничего такая рубашечка, на той же высоте…

— Слушай, тебя еще не отвернуло от веревок? — Саврянин приостановился, натягивая добычу.

— Наоборот — я к ним уже как-то попривык, — съязвил Жар.

— Ничего, с таким ремеслом ваша разлука будет недолгой, — зловеще пообещал ему Альк и, помолчав, с мальчишечьим самодовольством добавил: — Ну теперь ты убедился, что я умею лазить по столбам?!

Глава 8

В ненастную погоду крысы делаются вялыми и сонными, отсиживаясь в глубине нор.

Там же

По уму, следовало обойти «Очаг» по большой дуге, однако там осталось все имущество друзей. Вещи — Саший бы с ними, но без коров далеко (а главное, быстро!) все равно не уйдешь.

Пришлось рискнуть.

— И где? — мрачно спросил Альк, глядя на значительно оскудевшую коровязь. Теперь там стояли всего две коровы, рыжая и белая, с таким же теленком-сосунком. Заячьи бои закончились, гости разъехались.

— Может, хозяин в коровник перевел, — неуверенно предположил Жар. Сараев при «Очаге» не было.

— Нет, — отрезал видун. — Ждите здесь.

— А ты куда?

Саврянин, как всегда не отвечая и не проверяя, послушались ли его, направился к воротам.

Друзья переглянулись и — откуда только силы взялись! — кинулись за ним.

— Альк, погоди!!! Давай лучше…

Хлоп! Дверь, подло захлопнутая проклятущим саврянином, больно саданула Рыску по колену, а Жара по носу. Внутри кто-то возмущенно воскликнул — похоже, вышибала; грохнул об пол стул.

Вор, гнусаво матерясь в зажатый ладонью нос, подергал за ручку двери, но та не шелохнулась. По-видимому, от толчка упал на крюки запор — нарочно замыкаться, отрезая путь к отступлению, Альку не было резона.

— Если там опять сидит наместник… — в ужасе прошептала Рыска, закусывая ноготь.

Жар ударил дверь плечом, но только посадил на него еще один синяк. Бревенчатый забор в полтора человеческих роста пинать тем паче не имело смысла. При желании в «Очаге» можно было держать вражескую осаду, используя росшую во дворе ель как вышку.

Вор подпрыгнул, пытаясь достать до верха забора и подтянуться, но подточенная тяжелым днем ловкость ему изменила. Только в смоле испачкался — бревна оказались сосновые, свежие. Оставалось лишь прильнуть ухом к щели и молиться.

Вышибалу Альк просто отпихнул в сторону, рукой в лоб. С другим таким наглецом немедля завязалась бы драка, но страж разглядел гостя и изумленно отвесил челюсть: все были уверены, что на земных дорогах они этого саврянина уже не увидят.

— Ну? — поинтересовался белокосый беспокойник, обводя комнату тяжелым взглядом волка в овчарне.

В кормильне, где и без того было тихо и грустно (сегодня здесь не праздновали, а опохмелялись), стало очень тихо и грустно.

— Д-да, господин? — проблеял кормилец, машинально поднимая с ближайшего стола тарелку с недоеденной кашей и начиная с нажимом протирать ее полотенцем. Хозяин каши этого даже не заметил, тоже таращась на саврянина. — Ч-ч-чего изволите?

— Коровы наши — где?

— Ну, похоже… это… Боюсь, украли их, — с содроганием признался мужик.

Альк чуть сдвинул брови, и кормилец понял, что боится не напрасно.

— Кто?

— Да откуда ж мне знать, добрый человек? — залебезил мужик. — Вот только что глядел в окно — стоят, отвернулся — уже нету. Мы ж по закону за скотину отвечаем, только покуда хозяева в кормильне сидят, а чуть расплатились и вышли… Уж не обессудь, но тут вам не бесплатная коровязь на целый день…

— Кто? — холодно повторил Альк, удивительным образом вкладывая в это короткое слово все свое отношение к подобным законам и людям, за них прячущимся.

Кормилец с надеждой уставился на вышибалу. Тот отвел глаза: саврянин ему здорово не нравился и сам по себе (было в нем что-то звериное, хищное), и из-за бродящих по городу слухов. Может, сам уйдет, по-хорошему?

— Слушай, парень, не кипятись, — миролюбиво сказал вышибала, протянув руку к Альковому плечу, но белокосый так на нее поглядел, что она сама отдернулась. — Мы правда не знаем, кто твоих коров свел. Видели только, что по дороге на Рогатку, там завтра ярмарка будет. Если поспешишь и к утренним торгам успеешь, может, и отобьешь.

Альк сузил глаза, отчего тарелка как живая выскочила у кормильца из рук и ускакала под стол, чудом не разбившись. Вышибала обреченно потянулся к мечу.

— Козлы, — презрительно проронил саврянин, развернулся, откинул запор и вышел, оставив дверь нараспашку.

— Верно, совсем эти воры распоясались, — неискренне посетовал вышибала, не слишком стараясь, чтобы быстро удаляющийся Альк его услышал.

— Ужас, — поддакнул кормилец, тоже крепко сомневаясь, что белокосый имел в виду скотокрадов. Но ронять лицо не хотелось никому.

Комната наполнилась шумом, неестественно громким и жизнерадостным: все усиленно убеждали себя и соседей, что ничего особенного не произошло — ну зашел мужик, что-то спросил и вышел.

— Дверь-то прикрой, а то вечереет уже, холодом тянет.

Вышибала, поежившись, подчинился. Хотя ветерок был вполне себе теплым, приятным.

Только грозой пах.

* * *

Капли падали на дорогу, как в тарелку с мукой, глубоко проваливаясь в пыль. Это вначале. Потом дождевой узор стал плотнее, пыль прибилась, а намокшая одежда стала липнуть к телу. Закатное солнце медной монеткой лежало на краю окоема, натянув тучи до самого носа, как пуховое одеяло.

— Вот сволочи! — заплетающимся языком ругался Жар. — Чтоб у них руки поотсыхали!

— А сам-то? — напомнил Альк, тяжело, неестественно ровно дыша — если позволить измотанному телу вести себя так, как ему хочется, оно сдастся вдвое быстрее.

— Я ж говорю — сволочи! У своих гребут!

— Надо было записку на седле оставить.

Жар сдавленно выматерился, на Алька в том числе.

— Хоть бы сумки оставили!

— На кой они тебе? Бриллиантами, что ль, набиты?

— Там вещи! — Вор заметно беспокоился: видать, действительно лишился чего-то ценного, а не просто изливал злость на последнюю Сашиеву каверзу.

— Какие?

— Нужные!

— Твоя девка сейчас рухнет.

— Не рухну! — обиженно возразила Рыска и тут же споткнулась. Жар сделал вялое бесполезное движение в ее сторону, Альк, напротив, брезгливо отстранился, чтобы падающая девушка не увлекла его за собой.

Рыска выравнялась сама, даже не заметив благородных и не очень порывов спутников. Те тоже мигом выкинули из головы этот эпизод: цела, и ладно. Все устали как собаки, долгая ровная ходьба помогла беглецам успокоиться, но в то же время вконец истощила силы.

— Все равно не догоним, — наконец здраво оценил ситуацию Альк. — Надо на ночлег становиться.

— Здесь?! — Жар так трагично обвел рукой завешенные моросью поля и перелески, что Рыска, несмотря на все невзгоды, не удержалась от слабого смешка. — Нам даже костер развести нечем! Сейчас солнце сядет, совсем околеем!

— Где-то поблизости жилье должно быть. — Саврянин вообще напоминал вчерашнего утопленника: распущенные волосы, мокрые и оттого кажущиеся серыми, белая, даже с легкой синевой кожа, бесцветные губы. Еще бы, босиком и без рубашки!

— У меня все деньги отобрали, — жалобно призналась девушка. — Без денег не пустят…

Жар, напротив, оживился:

— Что, правда близко?

Саврянин поежился:

— Может, уже вон за тем леском. Три к одному. Пять к одному — за следующим.

Ободренный вор ускорил шаг. Дождь тоже усилился, поняв, что жертвы, которых он собирался медленно, со вкусом пытать до утра, могут улизнуть.

Поселок оказался и не за первым леском, и не за вторым, а между ними, в стороне. Пока дошли по мокрой траве, в башмаках у Рыски и Жара захлюпало по самый верх.

Вор, не в силах больше терпеть измывательства природы, направился к первой же избе.

Альк приостановился, осмотрелся:

— Лучше б нам подальше пройти.

— Какая разница-то? Лишь бы крыша была. — Вор уверенно постучался.

Дверь распахнула дородная, встрепанная и раскрасневшаяся баба с ухватом наперевес. Изнутри так пахнуло теплом и свежими щами, что Рыска чуть не заскулила от голода, как бездомная собачонка.

— Кому там Саший спать не дает? — громко и зло поинтересовалась баба.

— Не дает, мерзавец! — с готовностью поддержал Жар. — Только на Хольгину да вашу милость и уповаем! Пустите переночевать, а? Мы люди мирные, не буяним, не храпим…

Баба заколебалась, опустила было ухват, но тут разглядела Алька.

— С белокосым не пущу, — отрезала она и решительно дернула на себя дверь. Закрыть не удалось — Жар подставил ногу.

— Да где ж у него косы-то? — попытался пошутить вор. — Патлы одни.

— Пшли, пшли вон, бродяги! — Баба неумолимо тыкнула в Жара ухватом, сгоняя с крыльца. — Идите к свиньям на постой проситесь, там вам самое место!

— Так мы туда и пришли, — огрызнулся вор, поняв, что дело глухо.

Дверь звучно захлопнулась. Рыска беспомощно обернулась к Альку, снова чувствуя острую вину за поведение соотечественницы, но тот лишь пожал плечами:

— Я же говорил, что в эту избу идти не стоит.

— А куда стоит? — Жар с досадой подумал, что без Алька найти ночлег было бы куда проще. Пусть бы саврянин, не дразня добрых людей, в стогу в поле переночевал — но Рыска, конечно, не согласится.

— Вон ту можно попробовать, — показал Альк.

— А мне вон та нравится, — робко заметила Рыска. — Где желтые цветы у ворот.

— Или эту, — согласился саврянин.

— Пошли! — Второй вариант приглянулся Жару больше, ибо был ближе.

На сей раз стучать пришлось дольше, настойчивее, но дверь все-таки открыли — невысокий щуплый мужичок, у ног которого увивалась такая же мелкая криволапая дворняжка черного цвета.

— Ы-ы-ы? — испуганно поинтересовался хозяин.

Собачонка тявкнула куда членораздельней.

— Хозяин, пусти переночевать! — тоном «кошелек или жизнь!» гаркнул Жар.

Немой отчаянно замахал руками и замычал, пытаясь объяснить, что места нет и саврян он тоже не любит.

— А за денежку? — Жар потряс у него под носом тощим, но отчетливо позвякивающим кошелем.

Мужичок на миг замолк, что было единодушно принято за согласие, и озябшая троица ввалилась в избу, попросту сметя хозяина с дороги. Рыска вежливо закрыла за собой дверь.

В этом доме едой не пахло, но по крайней мере было тепло и сухо. Судя по грубо сколоченной мебели, немногочисленной утвари и полному отсутствию безделушек, немой жил один. Смирившись с незваными гостями, он жестами объяснил им, что лечь они могут на полу в кухне, а из еды в доме только вареная картошка, вон горшок дерюжкой укутан.

— А печку растопить можно? — Жар потрогал ее бок — едва теплый, вещи на такой до утра не высохнут.

Хозяин начал было объяснять, что дров мало, в доме и так душно, но глянул на Алька, осекся и уныло махнул рукой. Не то сжалился, не то подумал, что пусть лучше дрова горят, чем изба.

— И молока бы горячего, — неожиданно сказал саврянин, изрядно озадачив спутников — Альк и молоко сочетались примерно как волк и кочан капусты. — С медом и маслом.

Мужичок обреченно кивнул, взял с полки кувшин и полез в подпол.

— Просил бы уж варенухи, — чихнул Жар, возившийся в устье печи. Оттуда шел едкий вонючий дым, но потрескивания пламени пока не слышалось.

— Чудо, если у него хотя бы мед найдется… — Саврянин тяжело опустился на лавку, сложил руки на столе и уткнулся в них лбом.

Но нашелся и мед, и ярко-желтый кусок масла в плошке, и даже несколько луковиц от хозяйских щедрот. Сгрузив все на стол, мужичок вопросительно поглядел на Жара, и тот высыпал рядом содержимое кошеля — один мелкий сребр и куча медек.

— Хватит?

Повеселевший хозяин кивнул, сгреб монеты и ушел в комнату, задернув отгораживающую ее занавеску. Собачонка осталась, с надеждой принюхиваясь из-под лавки.

— Ты в порядке? — Жар ткнул Алька пальцем в выпирающий позвонок.

— Спать хочу, — проворчал саврянин, не поднимая головы. — Ты с печью разобрался?

— Да, горит.

— Запихни туда кувшин.

— Рыска уже ставит. — Вор сел рядом, ковырнул масло пальцем и сунул его в рот. — Ум-м-м, сладенькое!

Повторно снять пробу Жар не успел — Альк выбросил руку вперед и пришлепнул его ладонь на полпути к плошке.

— Ты тут не один.

— И что? Я за него заплатил, могу хоть все съесть! — запротестовал вор, пытаясь добраться до масла второй рукой, но та тоже угодила в плен.

— А откуда у тебя деньги? — спохватилась Рыска. Она прекрасно помнила, что стража не только прощупала каждую складку на одежде, но и башмаки перетряхнула.

— Да так, — рассеянно отозвался Жар. — Завалялись. Слушай, может, и картошку в печь поставить? Пусть погреется.

— Где завалялись?!

Альк снова подобрал руки под голову, повернул лицо к спутникам и злорадно сообщил:

— В чьем-то кармане по пути из города.

— Жар!!! Ты что, успел кого-то обокрасть?!

— Тихо ты! — цыкнул на нее вор, боязливо оглядываясь на занавеску. — Ну взял немножко… — (Грех было не взять, эти простофили на площади совсем за кошелями не следили!) — Потом верну, честное слово!

— Ты уже гитару вернул!

— Гитару я просто не успел. А теперь ее снова сперли, так что извините.

— Может, на ней лежит проклятие? — вкрадчиво предположил Альк, чей сарказм отогревался вместе с телом. — И коров сперли как раз из-за того, что на седле висела гитара?

Рыска с отчаянием подумала, что проклятие лежит на ней самой. Угораздило же связаться с этой парочкой!

— Я на ворованные деньги есть не буду! — Девушка решительно отодвинула плошку. Сильного впечатления это не произвело, потому что в масле уже зияла проколупанная Жаром дыра.

— Спать тоже? — уточнил Альк.

Рыска замялась. Дождик еще не закончился и, похоже, до утра не собирался. Мелкий-мелкий, а земля успела промокнуть даже под деревьями.

— И не стыдно тебе ему потакать?!

— Нет, — равнодушно ответил саврянин. — Я устал, замерз и проголодался. Пусть ворюга сам с Хольгой за грехи рассчитывается.

— Но если мы закроем на это глаза сейчас, то он и дальше будет воровать!

— Ну и что?

— Это плохо!

— От того, что ты из принципа околеешь в луже под забором, лучше не станет.

Рыска все-таки рискнула бы — но ноги не пожелали поддержать ее благое намерение по перевоспитанию друга. Желудок тоже протестующее ворчал, не понимая, почему его обделяют, если еда и ночлег оплачены из одного кошелька.

Альк снял крышку с горшка и вытащил большую, желтую, облепленную укропом картошину. Собачонка заскулила и положила лапку ему на колено, умильно заглядывая в глаза и виляя хвостиком. Ее вопросы морали тем более не тревожили, а картошечка пахла так вкусно!

Саврянин так поглядел на собачку, словно представлял ее на вертеле, с поджаристой корочкой. Но все-таки отломил и бросил псине кусок картошки, жадно пойманный на лету.

— Ты глянь, ест, — вяло удивился Альк. — Неизбалованная.

— Кому ее тут баловать-то? — Вор шутки ради предложил собачонке четвертушку лука. Та обиженно чихнула и отвернула морду.

«Я — падшая женщина!» — с отчаянием подумала Рыска, глядя, как Жар заискивающе ставит перед ней тарелку, а Альк придвигает масло обратно — разумеется, поближе к себе, а не угождая девушке. Правильно молец говорил: стоит раз оступиться, и покатишься по наклонной. Сначала — кража Милки, потом похищение видуна, потом присвоение коров, потом убийство, потом тюрьма, потом виселица (правда, ее молец упоминал как конечную точку падения, а не промежуточную), а потом Рыска действительно помрет где-нибудь под забором, в лохмотьях и язвах, отвергнутая и забытая всем белым светом… Нет, надо срочно собраться с духом и прервать этот порочный круг!

Девушка шмыгнула носом и, бесконечно себя презирая, вгрызлась в картофелину.

* * *

Телега скрипела то тише, то громче, и тогда все ездоки напрягались, готовые в любой момент соскочить и начать яростно браниться. Но сломанная ось, подлеченная пучком палок и веревочными опоясками (даже голова штаны рукой поддерживал), пока держалась. По-хорошему сидеть бы на телеге не стоило, но впереди уже виднелся город. Едва-едва виднелся россыпью алых точек в темноте. А в тсарском приказе говорилось: приехать. Увидят стражники, что работники рядом с телегой идут, — мигом неладное почуют. Вот доберутся до места, отметятся у писаря, тихонечко лубки снимут и — «Вот напасть! Сломалась, проклятая! С чего бы это, а?». И пусть тсарь новую выдает.

Покуда переворачивали телегу и чинили ось, покуда чинили ее еще раз через пять вешек, а потом через семь — хотя тогда шли пешим ходом, — минуло и утро, и день, и даже вечер. Мужики устали, проголодались и наговорили о тсаре столько «хорошего», что Сашию полагалось утянуть его на небесные дороги живьем. Особенно зол был голова, безнадежно опоздавший на ярмарку. Придется теперь за ночлег в кормильне платить, иначе мука вконец отсыреет — с севера дул холодный, промозглый ветер, и все, кроме здоровяка Миха, ежились и постукивали зубами.