— На самом деле, Арл, — перебил Бен, — я был бы рад, если бы ты не произносил их вслух. Именно имена людей. Можешь нацарапать их на земле, если хочешь, или я могу сходить за доской, но будет спокойнее, если ты не станешь произносить ни одно из них. Лучше безопасность, чем неприятность, как говорится.

Наступила глубокая тишина. Я остановился на полушаге, на одной ноге, опасаясь, что они услышат меня.

— Да перестаньте вы оба так на меня смотреть, — раздраженно буркнул Бен.

— Мы просто удивлены, Бен, — прозвучал мягкий голос моей матери. — Ты не выглядишь суеверным типом.

— Я не суеверен, — сказал Бен, — а осторожен. Это большая разница.

— Разумеется, — сказал отец. — Я бы никогда…

— Оставь свои фокусы для зевак с деньгами, Арл, — отрезал Бен, в его голосе явственно звучало раздражение. — Ты слишком хороший актер, но я-то прекрасно знаю, когда меня считают сумасшедшим.

— Я совсем не о том, Бен, — извиняющимся тоном сказал отец. — Ты образованный человек, а я так устал от людей, хватающихся за железо и стучащих по кружке с пивом, как только я заведу речь о чандрианах. Я просто восстанавливаю легенду, а вовсе не вожусь с темными силами.

— Тогда послушай. Вы оба мне слишком нравитесь, чтобы я позволил вам считать меня старым дураком, — сказал Бен. — Кроме того, мне есть о чем поговорить с вами позже, и нужно, чтобы вы воспринимали меня серьезно.

Ветер продолжал усиливаться, и я использовал шум, чтобы преодолеть последние несколько шагов. Я прополз за угол родительского фургона и стал смотреть и слушать сквозь завесу листвы. Они втроем сидели около костра: Бен на пеньке, завернувшись в свой обтрепанный бурый плащ, родители напротив него. Мать прислонилась к отцу, и оба они закутались в одно одеяло.

Бен налил что-то из глиняного кувшина в кожаную кружку и передал ее моей матери. От его дыхания шел пар.

— Как относятся к демонам в Атуре? — спросил он.

— Боятся. — Отец постучал себя по виску. — Все эти религии размягчают мозги.

— А как в Винтасе? — спросил Бен. — Большая часть жителей там тейлинцы. Они тоже боятся демонов?

Мать покачала головой:

— Нет, они считают, что все это глупости. Им нравится представлять демонов в виде метафоры.

— Чего же в Винтасе боятся по ночам?

— Фейе, — ответила мать.

Отец одновременно сказал:

— Драугар.

— Вы оба правы, в зависимости от того, в какой части страны находиться, — сказал Бен. — А здесь, в Содружестве, люди посмеиваются украдкой над обоими страхами. — Он указал на окружающие деревья. — Но они становятся осторожны, когда приходит осень, потому что боятся привлечь внимание шаркунов.

— Известное дело, — сказал отец. — Половина успеха наших выступлений зависит от того, во что верят зрители.

— Вы все еще думаете, что у меня крыша съехала, — хмыкнул Бен. — Слушайте, если завтра мы приедем в Бирен и кто-нибудь скажет, что в лесах бродят шаркуны, вы им поверите?

Отец покачал головой.

— А если об этом расскажут двое?

— Он снова покачал головой.

Бен наклонился вперед на своем пеньке:

— А если десяток людей скажут вам на полном серьезе, что в полях видели шаркунов, пожирающих…

— Все равно я им не поверю, — раздраженно перебил отец. — Это же смешно.

— Разумеется, смешно, — согласился Бен, назидательно подняв палец. — Но вопрос вот в чем: пойдете ли вы после этого в лес?

Отец замолчал и задумался.

Бен удовлетворенно кивнул:

— Вы будете дураками, если проигнорируете предупреждения половины городка, даже если не верите в то, во что верят они. Но если не шаркунов, то чего вы боитесь?

— Медведей.

— Разбойников.

— Вполне понятные страхи для бродячего артиста, — сказал Бен. — Страхи, которых горожанин просто не поймет. В каждом местечке есть свои маленькие суеверия, и все смеются над тем, чего боятся соседи за рекой. — Он серьезно посмотрел на них. — Но слышал ли кто-нибудь из вас смешную песню или историю про чандриан? Ставлю пенни, что нет.

Мать, подумав минутку, покачала головой. Отец сделан длинный глоток и присоединился к ней.

— Так вот, я не говорю, что чандрианы где-то поблизости и вот-вот ударят. Но везде все люди их боятся. Для такого страха должна быть причина.

Бен ухмыльнулся и перевернул свою глиняную кружку, выплеснув последние капли пива на землю.

— А имена — штука странная. Опасная. — Он многозначительно посмотрел на родителей. — Уж я-то знаю точно, потому как я человек образованный. И если я еще чуточку суеверен… — Он пожал плечами. — Ну, это мой выбор. Я стар. Придется вам меня простить.

Отец задумчиво покивал.

— Странно, я никогда не замечал, что к чандрианам все относятся одинаково. Я должен был это увидеть. — Он потряс головой, прочищая ее. — Полагаю, к именам мы еще вернемся. О чем ты хотел поговорить?

Я приготовился уползти, прежде чем меня поймают, но то, что сказал Бен, пригвоздило меня к месту, прежде чем я успел сделать хотя бы шаг.

— Возможно, вам как родителям трудно это заметить и все такое. Но ваш юный Квоут весьма одарен. — Бен снова наполнил чашку и передал кувшин отцу, но тот отказался. — На самом деле слово «одарен» не говорит и половины.

Мать посмотрела на Бена поверх кружки.

— Любой, кто проведет с мальчиком немного времени, может заметить это, Бен. Не понимаю только, почему все считают это таким важным. Особенно ты.

— Сомневаюсь, что вы верно оцениваете ситуацию, — сказал Бен, протянув ногу чуть ли не в костер. — Насколько легко он научился играть на лютне?

Отец, казалось, был слегка удивлен переменой темы.

— Очень легко, а что?

— Сколько ему было лет?

Отец задумчиво потеребил бороду. В тишине голос моей матери прозвучал подобно флейте:

— Восемь.

— Вспомни, как ты учился играть. Сколько лет тебе тогда было? Можешь припомнить, какие у тебя были трудности?

Отец продолжал теребить бороду, но его лицо стало еще более задумчивым, а взгляд уплыл куда-то вдаль.

Абенти продолжал:

— Я могу поспорить, что он запоминал все аккорды, каждую постановку пальцев с первого раза, без запинок и жалоб. А если делал ошибку, то не больше одного раза.

Отец казался слегка обеспокоенным.

— В основном да, но у него были трудности, такие же, как у всех. Аккорд Е. У него была куча проблем с увеличенным и уменьшенным Е.

Мать мягко вмешалась:

— Я это тоже помню, дорогой, но думаю, что все дело в маленьких руках. Он ведь был совсем мал…

— Ручаюсь, это ненадолго его задержало, — тихо сказал Бен, — У него чудесные руки; моя мать сказала бы: «пальцы волшебника».

Отец улыбнулся:

— Он получил их от своей матери: тонкие, но сильные. Лучше не придумаешь, чтоб вычищать горшки, а, женщина?

Мать шлепнула его, затем поймала руку мужа и показала ее Бену.

— Руки у него от отца: изящные и нежные. Лучше не придумаешь для соблазнения дворянских дочек. — Отец запротестовал, но она не обратила внимания. — С его глазами и руками ни одна женщина в мире не будет чувствовать себя в безопасности, когда он начнет охотиться за дамами.

— Ухаживать, дорогая, — мягко поправил ее отец.

— Суть одна, — пожала она плечами. — Все лишь охота, и когда закончена она, достойна скорби дева та, что бегством спасена. — Она снова привалилась к моему отцу, не выпуская его руки, и чуть наклонила голову — он понял намек, наклонился и поцеловал ее в уголок рта.

— Аминь, — сказал Бен, салютуя кружкой.

Отец обнял мать второй рукой и прижал ее.

— Все еще не понимаю, к чему ты клонишь, Бен.

— Он все делает так: быстро, как хлыст, и почти не делая ошибок. Могу поспорить, он знает все песни, которые вы ему когда-либо пели. Он больше меня знает о том, что есть в моем фургоне.

Бен взял кувшин и вытащил пробку.

— И это не просто запоминание. Он понимает. Половину того, что я собирался ему показать, он угадал сам.

Бен наполнил кружку моей матери.

— Ему одиннадцать. Вы когда-нибудь встречали мальчика его возраста, который бы говорил так, как он? В основном это, конечно, из-за жизни в такой просвещенной атмосфере. — Бен обвел рукой фургоны. — Но большинство одиннадцатилетних мальчишек способны думать только о пускании блинчиков по воде да о том, как раскрутить кота за хвост.

Мать рассмеялась, словно колокольчики зазвенели, но лицо Абенти осталось серьезным.

— Это чистая правда, леди. У меня были ученики постарше, которые могли только мечтать сделать хотя бы половину того, что может он. — Бен усмехнулся. — Если бы у меня были его руки и хоть четверть его смекалки, я бы круглый год ел с серебряной тарелки.

Наступило молчание, потом мягко заговорила моя мать:

— Я помню, когда Квоут был совсем малышом, еле ковылял, он всегда и за всем наблюдал. Такими ясными чистыми глазами, словно хотел вобрать в себя весь мир. — Голос матери чуть дрогнул.

Отец обнял ее, и она спрятала лицо у него на груди.

Теперь тишина длилась дольше. Я уже собирался уползать прочь, кода отец нарушил ее.

— Так что, ты считаешь, нам надо делать? — В его голосе мешались легкое беспокойство и отцовская гордость.

Бен мягко улыбнулся:

— Ничего особенного — только подумать, что вы сможете предложить ему, когда придет время. Он оставит свой след в мире как один из лучших.

— Лучших в чем? — проворчал отец.

— В том, что выберет. Я не сомневаюсь, что если он останется здесь, то станет новым Иллиеном.

Отец улыбнулся. Иллиен — герой бродячих артистов. Единственный по-настоящему известный эдема руэ во всей истории. Все наши старейшие, лучшие песни — его песни.

И кроме того, если верить легендам, Иллиен заново изобрел лютню. Прекрасный мастер-лютнист, Иллиен преобразил хрупкий и громоздкий придворный инструмент в чудную практичную семиструнную лютню бродячего артиста, которой мы пользуемся по сей день. Те же самые легенды говорят, что на лютне Иллиена было восемь струн.

— Иллиен. Мне нравится эта мысль, — заметила мать. — Короли будут приезжать за сотни километров, чтобы послушать, как играет мой маленький Квоут.

— Его музыка будет усмирять ссоры и прекращать войны, — улыбнулся Бен.

— Дикие женщины, сидя у него на коленях, — с энтузиазмом продолжил отец, — будут возлагать груди ему на голову.

Наступила ошеломленная тишина. Затем моя мать медленно и с нажимом произнесла:

— Думаю, ты имел в виду, «дикие звери будут возлагать головы ему на колени».

— Разве?

Бен кашлянул и продолжил:

— Если он решит стать арканистом, я ручаюсь, что к двадцати четырем годам он получит королевское назначение. Если он захочет стать торговцем, то к концу жизни наверняка будет владеть половиной мира.

Брови моего отца недовольно сошлись. Бен улыбнулся:

— О последнем можно не волноваться. Для торговца он слишком любопытен.

Бен помолчал, словно очень тщательно подбирал следующие слова.

— Знаете, ему стоит поступить в Университет. Не сейчас, конечно, и не в ближайшие годы. Семнадцать лет — нижний предел для приема, но я не сомневаюсь, что…

Остальные слова Бена я пропустил. Университет! Я думал об Университете так же, как большинство детей думают о дворе Фейе — как о некоем мифическом месте, созданном специально для мечтаний о нем. Школа размером с небольшой город. Десять раз по десять тысяч книг. Люди, которые знают ответ на любой вопрос…

Когда я снова смог сосредоточиться на разговоре, стояла тишина.

Отец смотрел на мать в гнездышке его руки.

— Что скажешь, женщина? Не случилось ли тебе дюжину лет назад делить постель с каким-нибудь бродячим богом? Это могло бы пролить свет на нашу загадку.

Она пихнула его в бок и приняла задумчивый вид.

— Дай-ка припомнить… Была такая ночь около двенадцати лет назад, когда ко мне пришел мужчина. Он связал меня поцелуями и песней струн. Он похитил мою добродетель и саму меня украл. — Она сделала паузу — Но у него были не рыжие волосы. Точно не он.

Она шаловливо улыбнулась слегка смутившемуся отцу и поцеловала его. А он поцеловал ее в ответ.

Такими я и вспоминаю их сейчас. Я уполз прочь; в голове моей плясали мысли об Университете.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ИНТЕРЛЮДИЯ. ПЛОТЬ, А ПОД НЕЮ КРОВЬ

В трактире «Путеводный камень» наступила тишина — и окружила двух людей, сидящих за столом в пустой комнате. Квоут перестал говорить, и хотя взгляд его был устремлен на сложенные руки, сам он блуждал где-то далеко. Наконец он поднял глаза, почти с удивлением посмотрев на сидящего напротив Хрониста, перо которого зависло над чернильницей.

Квоут смущенно хмыкнул и жестом показал Хронисту отложить перо. Помедлив секунду, Хронист так и сделал, предварительно вытерев кончик пера чистой тряпицей.

— Надо чего-нибудь попить, — внезапно произнес Квоут, словно удивленный этим открытием. — Давно я не рассказывал таких долгих историй. Даже в глотке пересохло. — Он быстро, но плавно поднялся из-за стола и прошел между пустых столиков к пустой стойке. — Могу предложить все, что угодно: темный эль, светлое вино, сидр со специями, шоколад, кофе.

Хронист поднял бровь:

— Выпить шоколаду было бы чудесно, если он у вас есть. Я не ожидал найти столь экзотический напиток вдали от… — Он вежливо кашлянул. — Ну, отовсюду.

— У нас в «Путеводном камне» есть все, — сказал Квоут, обводя широким жестом пустой зал. — Кроме клиентов, конечно. — Он извлек из-под стойки глиняный кувшин и с шумом водрузил его на стойку.

— Баст! — вздохнув, позвал он. — Принеси сидру, пожалуйста.

Из-за двери в заднюю комнату что-то невнятно ответили.

— Баст, — укорил Квоут, казалось, слишком тихо, чтобы его услышали за дверью.

— Лезь сюда сам, зануда, и возьми! — крикнул голос из подвала. — Я занят.

— Наемный работник? — спросил Хронист.

Квоут облокотился на стойку и благодушно улыбнулся.

Через секунду из-за дверей послышался звук тяжелых ботинок, поднимающихся по деревянной лестнице. Баст вошел в комнату, чуть слышно что-то бормоча.

Он был одет очень просто: черная рубаха с длинными рукавами, заправленная в черные штаны, заправленные, в свою очередь, в мягкие черные башмаки. На его лице, заостренном и изящно очерченном, чуть ли не прелестном, выделялись удивительно яркие синие глаза.

Баст поставил кувшин настойку; его движения были исполнены непривычной, но приятной глазу грации.

— Всего один клиент? — укоризненно спросил он. — И ты не мог достать сидр сам? Ты оторвал меня от «Целум Тингур», а ведь уже целый месяц зудишь, чтоб я ее прочитал.

— Баст, ты знаешь, что делают в Университете со студентами, которые подслушивают за учителями? — ехидно поинтересовался Квоут.

Баст прижал руку к груди и начал отстаивать свою невиновность.

— Баст… — Квоут посмотрел на него куда более сурово.

Баст захлопнул рот. Секунду казалось, что он собирается попытаться все объяснить, но потом его плечи поникли.

— Как ты догадался?

Квоут хмыкнул:

— Ты целый век бегал от этой книжки. Так что ты или внезапно сделался исключительно прилежным учеником, или занимаешься чем-нибудь недозволенным.

— А что делают в Университете со студентами, которые подслушивают? — с любопытством спросил Баст.

— Не имею понятия. Меня никогда не ловили на этом. Думаю, заставить тебя сидеть и слушать продолжение моей истории будет достаточным наказанием. Но я забыл, — сказал Квоут, указывая на зал. — Наш гость совсем заскучал без внимания.

Хронист, однако, выглядел каким угодно, только не скучающим. Как только Баст появился в дверях, писатель начал с интересом его разглядывать. По мере разговора лицо Хрониста приобретало все более обескураженное и напряженное выражение.

Справедливости ради следует поподробнее рассказать о Басте. На первый взгляд он выглядел как обычный — разве что весьма привлекательный — молодой человек. Но было в нем что-то, отличавшее его от других. Например, он носил мягкие черные кожаные ботинки. И, глядя на него, вы видели именно это. Но если вам удавалось взглянуть на Баста краешком глаза в тот момент, когда он стоял к вам лицом, то вы могли заметить совсем другое.

При должном складе ума — том, который действительно видит то, на что смотрит, — вы могли также отметить некоторую странность в глазах Баста. Если бы ваш разум обладал редким талантом не обманываться собственными ожиданиями, вы могли бы уловить в нем еще кое-что странное и удивительное.

Потому Хронист и пялился на юного ученика Квоута, пытаясь понять, что же он в нем видит такого особенного. К тому времени, как разговор закончился, взгляд Хрониста можно было назвать по меньшей мере пристальным, если не оскорбительно назойливым. Когда Баст наконец отвернулся от стойки, глаза Хрониста явственно расширились и краска совсем сбежала с его и без того бледного лица.

Хронист сунул руку за ворот рубашки, снял что-то с шеи и брякнул это на стол на расстоянии вытянутой руки между собой и Бастом — все за долю секунды. Его глаза не отрывались от темноволосого юноши у стойки, лицо было совершенно спокойно; двумя пальцами он прижимал к столу металлическое кольцо.

— Железо, — произнес он.

Его голос прозвучал странно глубоко и с каким-то эхом, словно сказанное слово было приказом, которому нельзя не подчиниться.

Баст сложился пополам, как от удара в живот, обнажив зубы и издав нечто среднее между рычанием и визгом. Потом неестественно быстрым и гибким движением он поднял руку к виску и напрягся для прыжка.

Все произошло за время, равное резкому вдоху. Тем не менее длинные пальцы Квоута как-то оказались на запястье Баста. Не обращая на это внимания, Баст бросился к Хронисту и тут же запнулся, скованный хваткой Квоута, будто наручником. Он яростно забился, пытаясь высвободиться, но Квоут по-прежнему стоял за стойкой, вытянув руку, — неподвижный, словно камень или железо.

— Стоп! — гневно прорезал наступившую тишину голос Квоута. — Я не потерплю драк между моими друзьями. Я и без этого потерял достаточно. — Он в упор посмотрел на Хрониста: — Отмени это, или я разобью.

Хронист, потрясенный, замешкался. Затем его губы беззвучно задвигались, и он убрал дрожащую руку с тусклого металлического кольца на столе.

Напряжение словно разом вылилось из Баста. На мгновение он обвис, словно тряпичная кукла, на одной руке, все еще зажатой в пальцах Квоута, потом с трудом поднялся на ноги и привалился к стойке, весь дрожа. Квоут впился в ученика долгим изучающим взглядом и отпустил его запястье.

Не отрывая глаз от Хрониста, Баст доковылял до табурета и плюхнулся на него — неловко, как только что раненный человек.

Он изменился. Глаза, наблюдавшие за Хронистом, сохранили удивительную морскую синеву, но теперь они были скорее как драгоценные камни или глубокие лесные озера, — а мягкие кожаные ботинки сменились изящными раздвоенными копытцами.

Квоут властным жестом велел Хронисту подойти, затем повернулся и, захватив два толстых стакана и первую попавшуюся бутылку, выставил их на стойку. Баст и Хронист буравили друг друга подозрительными взглядами.

— Так, — сердито сказал Квоут, — вы оба повели себя вполне понятно, но нельзя сказать, что хорошо. Давайте-ка начнем все заново.

Он набрал побольше воздуха:

— Баст, позволь мне представить тебя Девану Локиизу, также известному как Хронист. Он общепризнанный великий рассказчик, запоминатель и записыватель историй. Кроме того, если я правильно понял, Хронист — реальный член арканума, по меньшей мере ре'лар, и один из сорока людей в мире, знающих имя железа.