— Оттого, что не им посчастливилось убить дракона? Так это для мужчин естественно, — снисходительно произнес волшебник.

— О нет! От зависти, что у них нет в запасе таких же замечательных историй! И что нам оставалось делать?.. Мы не могли спокойно смотреть, как они прямо на глазах чахнут, слушая эту ужасную историю, мы обязаны были им помочь! Сэр Мерлин, поверьте, это было невыносимо!

Волшебник вздохнул.

— Мы нарисовали план леса, — чуть не плача, продолжала леди Нимуэ. — Мы проложили новые тропинки, приказали их протоптать, работники вырыли пещеры, приволокли с полей большие валуны… да еще углубили и расширили озеро… Лес — наша гордость, сэр Мерлин! По нашим тропинкам можно пересечь его семнадцать раз из конца в конец, и всякий раз это будет иной, совершенно неузнаваемый лес!

— Ага, Змеиный лес, Лягушачий лес, Жабий лес… лес Зачарованного пня, лес Зачарованной коряги!.. И что — отдали всех своих служанок замуж за рыцарей Круглого Стола? За рыцарей, которые могли бы жениться на королевских дочерях! Нет, леди, слушать это выше моих сил. Взрослые мужчины попались в такую нелепую ловушку! Вы обязаны были сказать им правду!

— Но ведь подрастали наши мальчики… Сэр Мерлин, вы же знаете, в шесть лет мальчика благородного рода передают из женских рук в мужские руки. Наши сыновья и племянники выросли на этих историях о великанах и драконах! Мы не могли лишать их мечты: ну на что это будет похоже, если отец убил трех великанов, а сын — ни одного? У нас даже есть тропинка для самых маленьких — там нужно разгадывать загадки…

— В человеческих языках нет слова, чтобы назвать это безобразие. Злейший враг бы не придумал такого — а врагов у Логрии хватает. Я поразился — уезжая, я оставил большое и сильное королевство, вернувшись, вижу, что все соседи отщипнули себе по изрядному куску королевства, так что остался один этот дурацкий лес! Лес Зачарованных Дураков — вот что такое теперь наша Логрия! И ведь сорока лет не прошло…

— О сэр Мерлин!.. Разве мы, женщины, умеем оборонять границы?..

Слезы потекли по ухоженному очаровательному личику леди Нимуэ.

Но это сильное средство на волшебника совершенно не подействовало.

— Завтра же, леди, с утра, как только они придут в чувство, мы соберем их за Круглым Столом и вы с феей Морганой расскажете им всю правду, всю — и без этих ваших нежностей.

— Нет, добрый сэр, о нет! — вскричала леди Нимуэ. — Они не переживут такого утра и такой правды! Они столько лет знали, что сильны, и отважны, и победоносны, и красноречивы!.. И вдруг — какая-то пошлая правда, преображенные конюхи, дочери несуществующих королей!.. Нет, нет, о добрый сэр! Если у них не будет этих подвигов и этих историй, что с ними станется? Проще всего — отобрать у них…

— Хватит, прекрасная дама, я все понял.

— Если они узнают правду — они умрут!

— Мужчины не настолько хрупкие создания, как вы вообразили, леди. И не мешайте мне думать.

Мерлин поторопил коня, леди Нимуэ, напротив, придержала своего. И обернулась.

Она знала, что где-то рядом, в ночном мраке, присутствует и тонко настроенным колдовским слухом ловит беседу с волшебником фея Моргана. Знала она также, что фея Моргана в глубине души — на стороне Мерлина, просто теперь уже невозможно что-то изменить.

Они обе прекрасно видели, к чему все идет. И обе понимали, что имеется один-единственный выход из положения. Но думать о нем решительно не хотели.

Потому что было до боли жаль этих больших и бородатых младенцев, этих хвастунов и поэтов, живущих единственно Круглым Столом и тем сводом историй, которые уже обрели, слившись вместе, некое новое качество и пропитали собой пол, стены и потолок вокруг Круглого Стола. Любой человек со стороны, будь он хоть крестьянским подростком, уже на третий день ощутил бы неловкость, слушая о смертоносных взмахах меча и отрубленных головах, великанских и драконьих. Но сами рыцари, их оруженосцы и юные пажи не замечали ни малейшей несообразности, и более того — они словно бы каждое утро заново рождались на свет, готовые слушать историю, прозвучавшую за Круглым Столом, раз триста, как совершенно новую, только что приключившуюся. Это была уже не человеческая, а какая-то иная жизнь — и леди Нимуэ с феей Морганой знали, увы, какому миру она более свойственна.

Мир этот был довольно далеко от Логрии.

* * *

Гай Брут в виде двух десятков юных рыцарей сидел в седле совершенно неподвижно и внимательно наблюдал за темнокудрой феей Морганой.

Моргана сильно волновалась. Ее свита понемногу отступала да отступала от нее, пока фея не оказалась в полном одиночестве. Она сидела в седле прямо, прислушиваясь к беседе между Мерлином и леди Нимуэ. Несколько раз она пыталась послать коня вперед, чтобы прийти на помощь подруге, но сдерживала благой порыв. Наконец фея Моргана тяжко вздохнула.

— Ну что же, дамы и девицы, мы потерпели поражение… Если смотреть правде в глаза, то это — поражение. Дама Риона, поезжайте с Громертой, подготовьте все необходимое.

— Как вам будет угодно, — отвечали дама Риона и Громерта, обе на удивление тихие и печальные. Затем они разом ударили коней хлыстиками и скрылись во тьме.

Фея Моргана обернулась к своей свите.

— Все, кого я приняла на службу по уговору с деревней, могут вернуться домой, я не держу вас более… Уговор расторгается!

Человек двадцать спешилось. Это были главным образом девицы, но среди них — и несколько парней.

— Люций Секунд! — закричал Гай, узнав двоюродного брата. — Ариция Секунда! Юлия Веррина!

Получилось внушительно — родственники даже шарахнулись, услышав такой громкий хор молодых и здоровых глоток.

— Ах, вот оно что! Старый хитрец обвел меня таки вокруг пальца, — сказала фея Моргана. — Ничего, я тоже приготовлю ему подарочек.

Ее волшебный жезл налился светом, обрел радужный ореол, полетели искры — и Гай ощутил, как одна огромная искра впивается ему в глаза и прожигает дорогу до сердца.

Это был краткий миг огня — и тут же мир перед глазами стал отчетлив. Гай вновь был один на рыжей кобылке.

— Ну что же вы? — крикнула свите фея Моргана. — Ступайте прочь! К утру вы дойдете до своей грязной деревни и вернетесь к своим навозным кучам! Все, все ступайте!

— Госпожа! Не прогоняйте меня! — раздался единственный хриплый голос, и дама с забинтованным горлом подбежала к серому коню феи. — Я не могу покинуть своего мужа!

— Отстань, Бомейна, какой он тебе муж? Это была игра… игра кончилась… Ступай домой, Бомейна.

— Нет, он мне муж перед Богом. Я остаюсь, — сказала Антония Квинта. — В радости и в беде… как говорила под венцом… вот так, госпожа…

— Дурочка, — только и могла ответить фея. — Бедная дурочка. Ладно бы рыцари… ты-то за что держишься?..

Она ссутулилась в седле, и Гай испытал острую жалость к женщине, которая проиграла.

Донесся топот копыт — негромко и вразнобой. В полной тишине подъехали Мерлин и леди Нимуэ. И неизвестно, кто из них был печальнее.

— Логрия обречена, останутся одни истории… — произнес Мерлин. — Этого ли вы добивались? И мужчины ваши обречены.

— Мы заберем их на Авалон, — ответила фея Моргана. — Я уже послала за своим кораблем. К вечеру он войдет в устье реки. Мы заберем их всех — и Круглый Стол опустеет навеки.

— Бедные рыцари, — произнес Мерлин и вздохнул. — Авалон — это ведь не жизнь и не смерть, а каждый день одно и то же, одно и то же…

— Бедные рыцари, — повторила фея Моргана. — Не отнимай у них последнего, старый друг. Не отнимай у них того единственного, что осталось, — их прекрасных историй. Позволь нам увезти на Авалон своих мужей, братьев, сыновей и племянников.

— Но ведь они здоровые крепкие мужчины! Они еще могут встать на границе и защитить Логрию!

Этот возглас Мерлина был исполнен отчаяния — волшебник и сам не верил, что такое возможно.

— Нет, они уже не приживутся в мире, где нет драконов и великанов, а Логрию окружают враги, которые не станут падать замертво от одного взмаха рыцарского меча. Видишь — я не боюсь смотреть правде в глаза, — сказала фея Моргана.

— Значит, бегство?

Леди Нимуэ и фея Моргана переглянулись.

— Ну что же, забирайте их, спасайте их, как умеете.

— И меня! — воскликнула Антония Квинта.

— Тебя-то за что? — спросил Мерлин, спешиваясь.

— Где мой муж, там и я. Пусть Авалон… я слово дала… — И Антония Квинта, подойдя к серому коню, ухватилась за стремя своей госпожи.

— Всех ли я отпустила? — спросила фея Моргана. — Нет, не всех. Еще остался конюх Септимий.

Вороной жеребец заржал в ответ.

— Ах, вот ты где… Что же ты до сих пор не преобразился?

Жеребец, сердито оскалившись, мотнул головой в сторону Гая — и проделал это очень красноречиво.

— Благородная госпожа, я не виноват! — воскликнул Гай. — Я хотел отвести жеребца к вам в замок, но он-то туда вовсе не желал! И он таскал меня по лесу, не слушая узды, как сам дьявол!

— Конюх Септимий хотел попасть в Камелот, потому что там его стойло, а в стойле висит старая уздечка, необходимая для преобразования. Только она может сделать его опять человеком, а при нужде — преобразить из человека в жеребца. Но эту уздечку я сама заговорила, так что…

Фея Моргана сплела пальцы странным образом, губы ее беззвучно зашевелились, и конь встал на дыбы. Поплясав на задних ногах, он заржал, и одновременно вокруг него закрутился черный смерч сухой земли, скрыв его из виду.

Точно такое же диво стряслось и с рыжей кобылкой.

Когда же оба смерча опали, взорам явились парень лет двадцати, плечистый и статный, с грубоватым добродушным лицом, и семнадцатилетняя девица в нарядном бирюзовом платье.

И тут свершилось чудо куда более прекрасное, чем превращение жеребца в человека.

Марция уставилась на Септимия, разинув рот. Он тоже первым делом отыскал глазами ту, которая полюбилась ему в образе рыжей кобылки. И они, как зачарованные, пошли друг дружке навстречу, молча взялись за руки — и им уже ни до кого не было дела.

— Прощайте, мои дорогие, — сказала леди Нимуэ. — Вы славно нам послужили. Ждут вас нелегкие испытания, ждет вас война, и мы уже ничем не сможем вам помочь. Спешите домой к родителям! Забирайте ценное имущество, угоняйте скот, пока не поздно. Логрия обречена, но есть и другие страны. Спешите, торопитесь, а я… а мы…

Она ударила коня хлыстом и ускакала.

Фея Моргана направила коня к воротам Камелота.

— Я уведу их сонными, и весь путь до корабля они проведут в блаженной дреме, а на Авалоне будет их ждать иной Круглый Стол, — громко сказала она Мерлину. — Наслаждайся же зрелищем опустевшего Камелота — и пусть совесть твоя онемеет!

— Красиво сказано, — заметил Мерлин. — Прожил я триста лет, а лишь теперь начал понимать разницу между мужской и женской совестью.

Он неторопливо подошел к Гаю Бруту.

— Ты все слышал, юноша?

— Я ничего толком не понял, — честно признался Гай. — Но если надо воевать, я пойду. Пусть только меня научат. В свою деревню я никого не пущу. Скорее умру.

Волшебник взял его за плечи, а чтобы повнимательнее заглянуть в глаза, подвесил в воздухе голубоватый огонек.

— Умрешь за деревню — а за Логрию?

— Так это же теперь одно и то же. Только она и осталась.

— Идем, — сказал Мерлин.

* * *

Они шли по каким-то мрачным коридорам. Неизвестно откуда в руке у Мерлина взялся факел. Наконец распахнулась последняя дверь — и они оказались в большом и темном зале.

— Это — оружейный зал Камелота. Тут хранятся доблестные мечи, которые должны были служить своим хозяевам… да что уж говорить… Выбирай любой.

Гай, беспредельно взволнованный, пошел вдоль стены, на которой поверх гобеленов висело оружие. Мерлин сопровождал его светом факела, ложившимся как раз туда, куда глядел Гай, неровным желтым пятном.

— Вот, — сказал Гай. — Этот. Большой, правда, но ведь с маленькими на войну не ходят, так, добрый сэр?

— Да, это большой меч, — согласился Мерлин. — И на первый взгляд он тебе не по руке. Но если он согласится стать твоим — Логрию, может быть, еще удастся спасти. Это, видишь ли, тот самый Экскалибур…

И поскольку имя ничего не сказало Гаю, Мерлин добавил:

— Прославленный волшебный меч короля Артура. Долго он тут висел без дела…

— Тогда не надо! — воскликнул Гай. — Мне бы чего попроще! Нет ли тут меча простого латника?

— Бери и не бойся ничего, — приказал Мерлин. — Артуру, когда он впервые прикоснулся к этому мечу, тоже было пятнадцать. Хороший возраст, чтобы стать взрослым…

Гай неуверенно протянул руку к крестообразному эфесу.

Меч в ножнах шевельнулся. И рукоять, словно стосковавшись по делу, сама потянулась к чумазой мальчишеской ладони.

Михаил Назаренко

Остров Цейлон

(Из путевых записок)

Памяти Бориса Штерна

Люди на Северный полюс все-таки ездят.

Сомерсет Моэм. Искусство рассказа

I

Окутанное парусиной тело погружается в океан, с каждой саженью ускоряя падение. Вода прозрачна, и до залежей глубинной тьмы путь неблизкий; течение сносит мертвеца все дальше от мгновенного взлета кружевной пены, уже затерявшейся среди волн, сквозь белесую зыбь, к неизбежному мраку.

Полосатые рыбешки стаей проплывают мимо, замирают на миг, стрелами несутся прочь и тотчас возвращаются, а следом из голубого сумрака, где за три аршина видно лишь колыхание теней, проявляется тулово акулы. Рыбы-лоцманы, соразмеряя движение с падением бесформенной добычи, указывают путь белесому хищнику, а тот леностно перевертывается на спину и словно бы нехотя открывает пасть.

Парусина долго и беззвучно рвется, из нее выпадает железный колосник, едва не задевая акулу; в то же мгновенье глухой удар сотрясает океан, и рыбы бросаются врассыпную.

Не разлом коры, не извержение подводного вулкана; не выстрел (война здесь начнется не скоро — однако начнется); но шевеленье, но неупокой, но пробуждение: там, внизу. Пробуждение, не замеченное почти никем — лишь китами, акулами и левиафанами; да еще теми, кто следил и ждал.

II

Жара стекала по листьям пальм и магнолий, расплескивалась белыми пятнами по брусчатке набережной, переливалась в бесконечном потоке коричневых тел. Люди отсюда были неразличимы, хотя вблизи невозможно спутать хрупкого сингалеза в длинном саронге, малайца, разящего бетелем, рыжебородого афганца в мягких сапогах, широком бешмете и огромном тюрбане, круглолицего тамила, вечно озирающегося в поисках соплеменников. И даже отсюда, из гостиничного номера «Галле фэйс», кое-кто был виден отчетливо — например, китайцы, собравшиеся возле джонок и по-птичьи машущие рукавами, — но жара, выбелив до полной зеркальности камни маяка в конце Квинс-стрит, туманила взгляд.

— …И наконец — сапфир в две рати, надколотый с краю, — сказал он, не оборачиваясь. Он знал, что не ошибся ни разу.

Не самым разумным из его подчиненных казалось, что лишь азарт да неизбывная ирландская спесь (странная в человеке, ни разу в жизни не покидавшем субконтинента) заставляют «черного сахиба», как его звали за глаза, ежедневно тратить время на Игру Драгоценностей. Но он-то знал, что выигрывает раз за разом именно потому, что не пропускает ни одного дня; более того — лишь благодаря этому он еще жив: ведь не все его экспедиции заносились в отчеты ведомства этнологической разведки… официально.

Впрочем, двадцатилетний Адам Стрикленд не задумывался над поступками своего начальника, веря, что веские причины есть всегда, — непростительная наивность, свойственная большинству субалтернов, ежегодно отправляемых на восток от Суэца. Те из них, с кого шелуха слетает в первый год службы, приучаются брать на себя ответственность и выходят в отставку в чине комиссара округа; прочие пускают пулю в лоб и удостаиваются эпитафии «неосторожное обращение с оружием». И те и другие знают, что память о них сохранится только в подшивках «Гражданской и военной газеты».

У Адама были основания для веры — если не слепой, то, во всяком случае, весьма глубокой: те несколько слов, которые произнес отец, узнав, под чьим началом он будет служить. Их было достаточно: Стрикленд-сахиб никогда не говорил зря.

Человек, стоящий у окна, обернулся. Он и вправду был очень темен: такой оттенок смуглости отличает лишь «черных ирландцев», много лет проживших в тропиках Ост— или Вест-Индии. Кремовый костюм европейского покроя был выбран словно для того, чтобы подчеркнуть смуглость кожи и черноту волос; кроме того, он очень удобно скрывал узоры, нанесенные на кожу весьма прочной краской, — свидетельство принадлежности к касте ловцов черепах северной лагуны. Ведьма, рисовавшая узор, сказала, что это пакка джаду (надежное колдовство), и не солгала: отмыться не удавалось уже вторую неделю по возвращении из ночной прогулки, следствием которой стало… Но довольно сказать, что держатели опиумных курилен оказались чрезвычайно обеспокоены.

— Невероятно! — сказал субалтерн. Его взгляд все еще метался по столу, пытаясь рассортировать все, что там лежало. — Мистер О’Хара, вы же только… вам одного мига хватило!.. Двенадцать предметов…

Смуглый сердито мотнул головой.

— Тринадцать, Адам, тринадцать, — заметил он сухо. — Двенадцать удержит в памяти кто угодно. Я занимаюсь Игрой Драгоценностей с пятнадцати лет. У меня были хорошие наставники в школе Святого Ксаверия… и за ее стенами. Как и у вас, Адам. Если это могу я — и любой факир на базаре, — если ваш отец умел это задолго до моего рождения, — можете и вы. Но к делу, мистер Стрикленд. Меня интересует «Петербург». Когда он прибывает?

Адам встал из-за стола и оказался на добрую голову выше начальника.

— Вероятно, уже через час он станет на рейде. Е.23-й сообщил, что русский агент, — Адам щегольнул выражением, вычитанным у Р. Л. Стивенсона, — «пошел на корм рыбам».

— Вряд ли Е.23-й выразился именно так, — одернул его О’Хара. — Полагаю, он был более конкретен.

Адам покраснел ушами.

— Он сообщил, что некто Гусев, бессрочноотпускной рядовой, умер на третий день после отплытия из Сингапура от остановки сердца… официально.

Это словечко Стрикленд успел подхватить из местного жаргона, и О’Хара усмехнулся — краешком губ.

— Так и есть?

— Вне сомнений. Если подушку достаточно долго прижимать к лицу, то сердце рано или поздно остановится.

— Понятно. Кто это сделал, конечно же, неизвестно.

— Неиз… Но откуда вы?..

— Е.23-й не предполагает (потому, кстати, он и Е.23-й). Он или знает, или нет; если бы знал, вы бы мне уже сообщили. Итак: ваши соображения?

Адам подобрался. Прежде ему нечасто предлагали делать собственные выводы, теперь же приказывали чуть ли не каждый день, к тому же никогда не говорили, прав он или нет. Адам кашлянул и начал говорить, совершенно не зная, чем закончит:

— Вряд ли… вряд ли даже русские сами убрали бы своего агента, если только он не переметнулся. Мы знаем, что это не так. Тем более что Гусев, видимо, должен был встретиться с цейлонским резидентом… если он существует.

— Значит, русских вычеркиваем. Какое облегчение. Они не умеют играть спортивно.

— Вам виднее… Во-вторых, — Адам все оттягивал, — мы этого тоже не делали.

— Иначе Е.23-й не замедлил бы в этом отчитаться.

— Значит… — Адам замолчал. — Но это же бессмысленно.