При этом влияние По на детектив несводимо к чисто технологическим находкам, сделанным им в трех вышеназванных рассказах. Тема преступления для него неизмеримо шире (а в «Убийстве на улице Морг», строго говоря, нет и преступления). Расплата за грех, за злодеяние и просто за обман может прийти со стороны необъяснимой силы («Падение дома Эшеров», «Черный кот», «Сердце-обличитель» и др.). В этом же ключе была написана и включенная в наш сборник новелла Проспера Мериме «Венера Илльская» с ее удивительно «эдгаровским» сюжетом и с «эдгаровскими» «подробностями неправдоподобного». В 1837 году, когда новелла вышла из-под пера Мериме, он едва ли хотя бы слышал о начинающем заокеанском литераторе, поэтому мы можем говорить лишь о типологическом сходстве. Случайно или нет, но эта тема, традиционно принадлежавшая фольклору (пусть и в обработке писателей и поэтов), стала начиная со второй половины XIX века постоянным элементом литературы, включая «мистический детектив».
Проклятие несправедливо казненного не оставляет в покое обитателей старого дома («Дом о семи фронтонах» Натаниела Готорна, 1851); призрак убитого не даст убийце уйти от наказания («Суд над убийцей» Чарлза Диккенса, 1865; включен в настоящий том); портрет расправляется с оригиналом, превратившимся в преступника («Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда, 1891) и т. д.
Идея рассказов «Ангел необъяснимого» и «Бес противоречия» состоит в том, что человек не до конца знает себя, не знает, на что способен. А если память дает маленький сбой? У вас уже нет уверенности, совершен вами тот или иной поступок или нет. Эдгару По определенно понравился бы рассказ Рюноскэ Акутагавы «В бамбуковой чаще», также отобранный нами. Каждый участник и свидетель преступления и даже дух убитого (которому врать уж совсем ни к чему) дают свою версию случившегося. Все говорят правду, но согласовать их показания невозможно.
Внимательное чтение рассказов «Метценгерштейн», «Черный кот», «Сердце-обличитель», «Длинный ларь», «Золотой жук», «Вильям Вильсон», «Труп-обвинитель», «Бочка амонтильядо», «Прыг-скок» ясно показывает (другие рассказы показывают это чуть менее ясно, но тоже показывают), как сильно занимала Эдгара По такая группа тем, как тайна, преступление, месть, логическая дедукция, тяга к злу, борьба добра со злом, поведение преступника, его изобличение, муки совести, раздвоение психики. Герои Эдгара По могут совершить преступление, как будто не собираясь это делать, а могут долго готовить его, чтобы остаться безнаказанными («идеальная месть» в «Бочке амонтильядо»). Какой контраст с «Идеальным преступлением» Жана Ришпена (в настоящем томе), героем которого «руководил не тот дух порочности, который заставляет, например, персонажей Эдгара По разглашать свои тайны, но исключительно литературное тщеславие»! Литературоведы установили несомненную связь темы расщепленной совести преступника в «Маркхейме» Стивенсона (1885) с «Преступлением и наказанием» Достоевского, но не вызывает сомнения и знакомство Стивенсона с рассказом Эдгара По «Вильям Вильсон».
Не Эдгаром По было сказано, но мог сказать и он: «Если вы слишком пристально всматриваетесь в бездну, бездна начинает всматриваться в вас». Только человек, знающий, что такое «ужас души», мог придумать сюжет «Колодезя и маятника» — сюжет, не повторяющий (что почти невозможно) уже существующие сюжеты мировой литературы. Не будь этого рассказа, не было бы «Пытки надеждой» (1879) Вилье де Лиль-Адана (с эпиграфом из Эдгара По; см. в настоящем томе), не было бы рассказа «В исправительной колонии» (1914) Франца Кафки и, возможно, не было бы «Приглашения на казнь» (1937) Владимира Набокова. Характерно, что и у Эдгара По, и у Набокова «преступник» не знает, в чем его преступление (у Кафки лишь догадывается).
Замыкает предлагаемый вашему вниманию сборник рассказ Александра Грина «Крысолов» (1924) — может быть, самый «эдгаровский» во всем томе, — просто потому, что «ужас души» его автора совпал с ужасом Петрограда зимы 1920 года.
Лишь недостаток места не позволил включить в этот том рассказ Джона Диксона Карра «Джентльмен из Парижа», герой которого — сыщик-любитель Эдгар По.
Эдгар По — один из «вершинных» писателей мировой литературы, и тень от этой вершины длинна. Вот почему состав этого сборника мог бы быть совершенно иным. Пусть не огорчаются те, кому покажется, что влияние По ярче проявилось в других произведениях совсем других авторов. Присылайте ваши предложения. Как знать, быть может, мы продолжим нашу антологию.
Александр Горянин
Часть I
СТАНОВЛЕНИЕ ЖАНРА:
ПРЕДШЕСТВЕННИКИ
И ПОПУТЧИКИ
Эрнст Теодор Амадей Гофман
МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ СКЮДЕРИ
Мадлен де Скюдери, пользовавшаяся в Париже известностью как автор весьма изящных стихов, жила на улице Сент-Оноре, в маленьком домике, который ей был пожалован благоволившими к ней Людовиком XIV и г-жой де Ментенон.
Однажды, в позднюю полуночную пору, — дело было осенью 1680 года, — в дверь этого дома постучали сильно и резко, так, что в сенях задрожали стекла. Батист, бывший у Скюдери и поваром, и лакеем, и привратником, отлучился, с позволения госпожи, за город, на свадьбу сестры, и во всем доме бодрствовала одна только горничная Мартиньер. Она прислушивалась к непрекращающемуся стуку и подумала о том, что Батиста нет и что она осталась со своей госпожой одна, без всякой защиты; все злодеяния, когда-либо совершавшиеся в Париже, грабежи, убийства пришли ей теперь на ум, она была уверена, что там, внизу, толпятся убийцы, которых привлекло уединенное положение дома и которые, если их впустить, приведут в исполнение свои злой замысел, и вот, все не выходя из комнаты, она дрожала от ужаса, проклиная Батиста и свадьбу его сестры. Между тем громоподобный стук не прекращался, и ей показалось, что в промежутках между ударами чей-то голос восклицает: «Да отворите же, ради Христа, отворите!» Наконец, испытывая все больший страх, Мартиньер схватила зажженную свечу и бросилась в сени; здесь она уже совсем ясно услышала голос стучавшего: «Ради Христа, отворите!» «Право же, — подумала Мартиньер, — разбойник так не скажет. Как знать, может быть, кто-нибудь, спасаясь от них, ищет убежища у моей хозяйки, а она ведь всегда рада сделать людям добро. Но только будем осторожны!» Она отворила окошко и, стараясь придать своему низкому голосу как можно больше сходства с голосом мужчины, громко спросила, кто это поздней ночью колотит в дверь и всем мешает спать. В лучах луны, прорвавшихся из-за темных туч, она увидела высокого человека в светло-сером плаще и широкополой шляпе, надвинутой на глаза. И она громко закричала — так, чтобы стоявший внизу мог услышать:
— Батист, Клод, Пьер, вставайте-ка да посмотрите, что это за бездельник хочет выломать дверь!
Но снизу донесся мягкий, почти жалобный голос:
— Ах! милая Мартиньер, я ведь знаю, что это — вы, как бы вы ни старались изменить ваш голос, я ведь знаю, что Батист ушел за город и дома вы одни с вашей хозяйкой. Отворите мне, ничего не бойтесь. Мне во что бы то ни стало надо поговорить с вашей госпожой, и сию же минуту.
— Да что это вы! — ответила Мартиньер, — ночью говорить с госпожой? Разве вы не знаете, что она давно уже почивает, а я ни за что не стану будить ее, тревожить ее первый сладкий сон, который так нужен в ее годы?..
— Я знаю, — сказал стоявший внизу, — я знаю, что ваша госпожа только что отложила рукопись своего романа «Клелия», над которым она неутомимо трудится, а теперь дописывает стихи, которые завтра собирается прочесть у маркизы де Ментенон. Заклинаю вас, госпожа Мартиньер, будьте милосердны, откройте мне дверь. Знайте, дело идет о том, чтобы спасти от гибели несчастного, знайте, что честь, свобода, самая жизнь человека зависит от той минуты, когда я буду говорить с вашей госпожой. Подумайте, ведь она никогда не простит вам, если узнает, что это вы прогнали несчастного, который пришел умолять ее о помощи!
— Но зачем же вы приходите умолять ее в такой неурочный час? Приходите завтра в обычное время, — проговорила Мартиньер, но голос снизу ответил:
— Судьбе не важно, какой час, она разит как гибельная молния. Разве можно медлить, когда остались какие-нибудь мгновения? Отворите мне дверь, не бойтесь несчастного, беззащитного, покинутого всеми человека, которому грозит страшная участь, он пришел молить вашу госпожу спасти его от надвигающейся гибели!
Мартиньер услышала, как при этих словах он в глубокой муке застонал и всхлипнул; а голос у него был нежный — голос юноши, проникавший в самую душу. Она почувствовала жалость и, уже не колеблясь, принесла ключ.
Как только она открыла дверь, человек в плаще стремительно ринулся в сени и, оставив Мартиньер позади себя, диким голосом вскричал:
— Ведите меня к вашей госпоже!
Испуганная Мартиньер повыше подняла свечу, свет ее упал на смертельно бледное, страшно искаженное лицо юноши. Мартиньер чуть было не лишилась чувств от страха, когда этот человек распахнул плащ и она увидела торчащую из-за отворота куртки блестящую рукоять кинжала. Юноша бросил на нее сверкающий взгляд и воскликнул голосом еще более диким, чем давеча: