С тех пор я полов не мыл. С тех пор я занимался исключительно переписыванием книг и копированием иллюстраций к ним. Я истово проникался верой и усердно молился богам. Я понимал, что это грех, но так нужно было для выполнения задания. Был момент, когда грань, отделяющая меня от полного перехода в их веру, стала настолько призрачна, что я всерьез испугался. Забыть истинную веру значило потерять себя. Я стал лишать себя сна. Внешне соблюдая их обряды, по ночам я молился Господу о даровании мне прощения. В итоге мое искреннее рвение было замечено. Никто ведь не знал, что оно не имело никакого отношения к Храму.

Наставник сделал мне строгое внушение. Сказал, что я слишком еще молод для такого самоотречения, приказал снизить требовательность к себе и отправил на тайную вечеринку послушников — это послушники считали, что она тайная! — где я вместе с остальными обжирался сладостями. С этого момента мне стали доверять, и я получил доступ в святая святых — закрытые архивы храмовой библиотеки. Так я добрался наконец до того, ради чего, собственно, все и затевалось. До того, чем так славится Храм Смерти.

Яды. Фаласские яды. Кстати, это для нас они фаласские. В самой же Фалассе они именуются храмовыми, и рядовой фалассец знает о них не больше, чем рядовой олбариец. Яды считаются чем-то вроде кары Богов. Субстанцией их ярости и гнева. Я сотни раз переписывал все эти смертоносные тайны. У Храма много отделений в других городах Фалассы, копии нужны всем. Я переписывал и переписывал, пока они не начали сниться мне во сне. Я помнил их наизусть, я лишь не знал, как передать свои знания наружу. Я собирался бежать из Храма, однако опасался, что, если меня все же поймают и убьют, мои бесценные знания погибнут вместе со мной. Повторить такое внедрение будет не так просто, а самое главное — впустую будет потрачено время. Ведь нового агента потребуется готовить еще очень долго, и ему будет куда тяжелее, чем мне, потому что жрецы станут учитывать возможность проникновения в Храм под видом послушника и будут настороже. Одним словом, я хорошо понимал, насколько ужасные последствия будет иметь мой провал и как мало шансов у следующего агента… — Эрик замолк и вздохнул.

— Шансов действительно мало, — кивнул Шарц. — Такая закрытая организация, как этот Храм… да и мальчишек с твоей внешностью в Ледгунде, думаю, немного.

— Если вообще есть, — кивнул Эрик. — Ледгундский моряк, привезший себе женщину из дальних стран, а потом еще и женившийся на ней, был большой оригинал. Так что… у меня не было права на ошибку. Это было бы больше, чем моя смерть. Это был бы провал, а нас всегда учили, что провал хуже смерти. Так вот, тут-то и подвернулась эта самая книга. Фаласскому султану для чего-то нужно было сделать подарок марлецийскому монарху. Кто и почему решил, что это должна быть книга, причем книга фаласских сказок с иллюстрациями, да еще и в переводе на марлецийский, я не знаю. Но раз решение было принято, стали искать, где лучшие переписчики, да еще и такие, чтоб на марлецийский перевести могли.

Знающие люди подсказали султану, что таковых нужно искать в Храме Смерти. Там и переводчики хороши, и переписчики отличные. Что ж, он так и поступил. А лучшим переводчиком и переписчиком был я. Конечно, Храм Смерти не та организация, на которую можно давить, но и султан не та фигура, которой стоит почем зря отказывать. Как уж они там договорились, не знаю, но меня призвал Главный храмовый жрец и отдал повеление, наделив соответствующими полномочиями. Отныне я не подчинялся никому, кроме него и Карающих, и ни перед кем не держал ответа, кроме него и Совета высших посвященных. Я понял, что это — шанс. Наилучший из возможных. Я тогда и представить не мог, что смерть сидит у меня на голове и ждет малейшего повода…

Я отыскивал красивейшие фаласские сказки, я даже представить себе не мог, что в Храме Смерти такое большое собрание этих самых сказок, но, как оказалось, высшим посвященным позволительно куда большее, нежели рядовым жрецам. Теперь и я был допущен до этих тайн. Оставаясь по-прежнему послушником, я возвысился почти надо всеми жрецами. Думаю, если бы я остался, если бы все не вскрылось, я бы сейчас уже был жрецом, а может, даже входил в Совет посвященных. Я переписывал эти самые сказки как только мог красиво, а потом потрясающими фаласскими красками рисовал иллюстрации. Некоторые и в самом деле вышли почти как живые… а когда я засел за марлецийский перевод… я хорошо владею эльфийскими ключами и кодировками… я не просто переводил, я прятал в этом самом переводе все те тайны, которые мне удалось добыть. Это было нелегким делом. Некоторые сказки пришлось расширить, дописать, кое-где поменять ход сюжета…

— И никто ничего не заподозрил? — спросил Шарц.

— Никто из моих наставников не знал марлецийский настолько хорошо, чтобы поймать меня за руку, — ответил Эрик. — Закончив книгу, я отпросился в гости к тому человеку, который привел меня в Храм. Я передал ему все, что знал о книге и о пути, по которому ее повезут. Книга отправилась к фаласскому султану, от него — к марлецийскому королю, а я почувствовал, что заболел. Легкое недомогание я начал испытывать уже во время перевода. Когда я закончил книгу, приступы усилились. Мое тело жгло как в огне. Я решил обратиться к храмовому лекарю. Когда я рассказал ему о своих приступах, он пришел в ужас. Он вытаращился на меня, силясь закричать, но от волнения у него пропал голос. "Изменник… предатель… кому ты рассказал наши тайны?!" — в ужасе хрипел он. Его пришлось убить. Я понял, что моя болезнь как-то связана со спрятанными в книге тайнами, и решил бежать немедля. Мне пришлось убить еще двоих, прежде чем я выбрался из Храма. Эти двое были моими наставниками и не сделали мне ничего плохого. Я до сих пор жалею об их смерти.

Я бежал, спрятался в пригороде столицы, скрылся среди тамошнего отребья, бандитов, воров, подонков… я был белой вороной среди них, мне пришлось убить довольно многих, пока от меня не отвязались. Я постоянно испытывал мучительную боль… все сильней и сильней… были моменты, когда мне казалось, что уже все, сердце не выдержит… И тогда на мой след напала храмовая стража. Я все ждал, когда на меня выйдут свои, и утратил осторожность. Впрочем, в том состоянии, в котором я находился, мне было не до осторожности. Они захватили меня практически врасплох. Мне чудом удалось бежать, убив еще одного человека… его смерть — это все, что я тогда запомнил, кинжал в моей руке… кровь… много крови… я неаккуратно его убил, еще успел подумать, что наставник будет недоволен, а потом все… ничего не помню, не знаю, как мне удалось убить его и как потом удалось сбежать, вообще не знаю, как я тогда выжил… просто не помню…

— А ты и не выжил, — сказал Шарц. — Точней, выжил не ты… выжило твое хорошо тренированное тело. И… как бы сказать… подобрало тебя на обратной дороге, что ли?

— Не знаю, — помотал головой Эрик. — Наверное. Мне казалось, что я умираю, так оно, наверное, и было. И вот тогда… я случайно познакомился с одним стариком… он был нищий… он сразу увидел, что со мной происходит. Он знал. Я сидел рядом с ним, в грязи, на обочине, не в силах подняться, не в силах закричать, застонать… я и дышал-то с трудом. И тогда он сказал мне: "У тебя на лице занавесь! Подыми ее!"

Он так это сказал, что я и в самом деле почувствовал. И поднял. И смог наконец дышать. "Тебе придется держать ее так всю твою жизнь, — сказал он. — Зато со смертью проблем не будет. Захочешь помереть — просто отпустишь". Я только смотрел на него и дышал. Смотрел и дышал. И держал занавесь. А когда надышался и убедился, что держу крепко и нипочем не отпущу, спросил, откуда он все это знает. "Я сам бывший храмовый послушник", — ответил он и отказался дальше говорить на эту тему.

После этого довольно скоро на меня вышли наши тамошние агенты. Быстроходный корабль привез меня в Ледгунд. Домой. Я вздохнул с облегчением. Задание было выполнено. Я почти с ума сходил от гордости. И тут выяснилось, что книга пропала. Наши агенты под видом разбойников собирались ограбить караван, который вез дары марлецийскому монарху, но вышло так, что настоящие разбойники их опередили…

— Разбойники, говоришь… задумчиво протянул Шарц. — Мне вот интересно, на кого они работали, эти самые разбойники… Они так удачно вклинились между вами и храмовой стражей, что это наводит на самые серьезные размышления. Так вот почему на эту книгу претендовали все кому не лень. Фалассцы после твоего исчезновения хватились своих страшных тайн, сообразили, где ты работал и чем мог воспользоваться, ледгундцы считали ее своей, потому что для них ты ее, собственно, и делал, а марлецийцам ее пообещали в подарок… в результате книгу подарили мне, что не могло не вызвать возмущения всех заинтересованных лиц.

— Да, — сказал Эрик. — Так и было. Когда у нас поняли, что обещанная государю книга утрачена… учитель пришел ко мне и потребовал вспомнить. Я пытался… я дважды пытался… оба раза меня чудом возвращали с того света. Лучшие ледгундские лекари… один из них и решил, что это колдовство такое… Он так и сказал, что колдовства, конечно, не бывает, но это, несомненно, колдовство.

— Ну, тогда и я колдун! — развеселился Шарц.

— А что, разве нет? — слабо улыбнулся Эрик. — Как ты тому гаду врезал! И почему я его не помнил?

— Потому что он запретил тебе помнить о нем, — ответил Шарц. — А «колдовство» это имеет вполне научную основу и называется "гипнотический магнетизм". Он просто усыпил тебя и внушил все, что хотел. Очень талантливый магнетизер. Я проделал то же самое, что и он, — усыпил тебя и отменил его приказы.

— Так почему же тогда наши лекари ничего не могли?

— Ваши лекари! — возмущенно фыркнул Шарц. — Колдовство у них, видите ли! У страха глаза велики — вот и все колдовство! Раз Храм Смерти, там на каждом углу демонов понатыкано! Они небось еще и лечить тебя боялись! Ведь мало ли что? Лечить такого — еще проклятие подцепишь! Да и стоит ли возиться с оскверненным демонами? Лекари! — Шарц явно проглотил какое-то непечатное ругательство, которое счел непедагогичным произносить при ученике, и грозно закончил: — Никакой научной дисциплины. Да и совести тоже…

— Понятно, — кивнул Эрик.

— Ох, прости, — вскинулся Шарц. — Тебе только что плохо было, а я тут ору… черт с ними, с вашими лекарями, я у них зачет не принимал. Получше стало?

— Да, — кивнул Эрик и с облегчением вздохнул. — Мне не получше, мне просто хорошо. Занавесь держать не нужно. Одно это… — Он помотал головой от восторга. — Нет, правда здорово!

— Тогда пошли ужинать, там наверняка все остыло, — сказал гном, вставая со стула. — Успокоим остальных, а то они за тебя здорово перепугались.

— Так на кого все-таки работали те самые разбойники? — поднимаясь по скрипучей лестнице, спросил Эрик.

— Не знаю, — честно ответил гном. — Одно могу сказать: арсалийская разведка так и не объявилась. Странно, да?

— Странно, — кивнул Эрик, думая, могли ли арсалийцы быть теми самыми разбойниками, которые всех провели, а потом подкинули книгу тому единственному в мире гному, который действительно был в состоянии правильно ею распорядиться, но куда больше его занимало почти непреодолимое желание как следует разогнаться и взбежать на потолок. И это действительно было странно.

* * *

Эрик проснулся рано. Наставник и его жена тихо сопели у себя в комнате, звезды только-только начали подумывать о том, чтобы малость прогуляться за край горизонта, а ранняя зорька еще последний сон досматривала. Юношу разбудило какое-то невероятное, почти болезненное ощущение счастья. Это было так необычно, что он даже слегка испугался.

"Что вдруг такого случилось, что я испытываю настоятельную необходимость задыхаться от счастья? Не сошел ли я и в самом деле с ума?"

Впрочем, счастье подобными проблемами не интересовалось. Самовольно захватив губы Эрика, оно решительно улыбнулось, а потом, проникнув в мышцы, с наслаждением потянулось всем его телом. Эрик глубоко вздохнул и сел на краю постели. Счастливый и перепуганный собственным счастьем одновременно.

"Ладно, — сказал он сам себе. — Давай порассуждаем. Или я еще не свихнулся, или уже успел. В первом случае пугаться рано, во втором — бесполезно".

"А я предупреждал! — донесся откуда-то из глубин сознания глухой голос лазутчика. — Я говорил, что этим все кончится!"

"Чем «этим», счастьем?" — ехидно поинтересовался Эрик.

"Это тебе кажется, что счастье, болван, — пробурчал лазутчик. — Тогда как на самом деле… Достукался на свою голову…"

"Разве что на твою", — огрызнулся Эрик.

"У нас с тобой одна голова на двоих — или ты уже и этого не помнишь, несчастный?" — трагически вопросил лазутчик.

"Не помню, — беспечно отмахнулся Эрик. — Это тебе нужно помнить, это ты всего боишься, а мне и так хорошо!"

"Хорошо ему, видите ли…" — зашипел лазутчик и затих. То ли аргументы кончились, то ли спрятался от греха подальше.

Эрик же чем дальше, тем больше чувствовал, что сейчас просто взорвется от переполняющей его тело легкости, от неземного ощущения счастья. Нужно было что-то делать, причем немедленно!

Продолжая удивляться и не понимать, что с ним происходит, Эрик встал, распахнул окно, выскользнул наружу и ловко полез по стене наверх. Оказавшись на крыше, он быстро пробежал по ней, перепрыгнул на другую, с нее на соседнее строение, с него на высокую стену башни… и вверх, вверх… Опомнился он, лишь оказавшись на крыше самой высокой башни Олдвика. Выше было только темнеющее небо. Уходящие звезды удивленно таращились на него. Он ухмыльнулся и подмигнул им. Было так хорошо, что хотелось немедля спрыгнуть вниз. Не для того, чтобы разбиться, конечно, а для того, чтоб стремглав взлететь вверх, промчаться под звездами и рухнуть в глубокую темноту небес, оставив землю где-то там, бесконечно высоко… нестись все дальше и дальше, раскинув руки… пьянея от невероятного простора и бесконечной свободы.

Эрик, конечно, не стал прыгать. Крыльями он пока не обзавелся. Он сидел так невероятно высоко, наслаждаясь чем-то дотоле неведомым, чем-то, что для него даже названия не имело…

"Так что же все-таки со мной произошло?" — в очередной раз спросил он у себя самого. И вдруг понял: "Наставник снял с меня проклятую повязку смерти! Точнее, он сделал так, что ее и не было никогда. А раз не было, значит, и нет. А раз нет, то и занавеси, на которой дремали все мои фаласские кошмары, — тоже нет! А ведь я на нее и все прочие свои кошмары выселил. Все в одну горсть собрал. А она… исчезла. И похоже, что вместе с ними!"

"Ага. Выходит, это наставник виноват, что я, как лоботряс какой, почем зря по крышам ношусь! — сообразил Эрик. — Ничего. Вот он сейчас до меня доберется — не может же быть, чтоб я его этим грохотом не разбудил! — и попробует мне что-то сказать. А я ему и отвечу…"

Краешек неба медленно теплился зарей. Было так несказанно хорошо, что плакать хотелось. Или петь. Или…

"Так вот как себя всю жизнь чувствуют обычные-то люди! — ошеломленно мыслил Эрик. — Так вот чего я все это время был лишен!"

Заря мало-помалу набирала сил. Разгоралась все ярче и ярче. С утра пораньше, наверное, должно было быть основательно холодно. Да и было, вот только Эрик сейчас холода напрочь не чувствовал. Не было ему холодно. Не могло быть. Не может быть холодно, когда каждая клеточка тела поет от счастья.

"Ну и где наставник? — весело подумал Эрик. — Неужели проспал? Не услышал? Я так старательно шумел… или нет?"

Недалеко от него со скрипом открылся люк.

— Пиво будешь? — поинтересовался заспанный голос из люка.

— Буду… — На глаза Эрика навернулись слезы.

— Тогда лезь сюда, — пробурчал гном.

— Неужто ты боишься высоты, наставник? — потрясенно вопросил Эрик.

— Я боюсь, что меня заметят маленькие бандиты, — ворчливо отозвался гном. — И как я им тогда смогу запретить?

— А… им нужно запрещать? — спросил Эрик.

— Нужно, — ответил Шарц. — Если им разрешить, они ведь не просто залезут, что еще полбеды. Они же захотят тут поиграть. А тогда кто-нибудь неминуемо сверзится.

— Понял, — виновато кивнул Эрик. Еще раз с наслаждением оглядел зарождающийся рассвет и полез в люк. Виноватость тотчас рассеялась.

— А что, жуткие призраки замка уже проснулись? — довольно спросил он, принимая из рук гнома кувшин пива. Ну вот не получалось у него сегодня быть виноватым. Не получалось — и все!

— А что, ты старался уйти потихоньку? — в тон ему ехидно переспросил Шарц. — Я надеюсь, у Полли хватило сил не выпустить их поглядеть, что же там такое грохочет. Что с тобой вообще приключилось, можешь ты мне объяснить?

Эрик с наслаждением вздохнул, подавил острое желание немедленно взбежать на потолок и наконец сформулировал ответ:

— Как это что? Мне всего восемнадцать! У меня все впереди, и я счастлив! — улыбаясь, как полный идиот, сообщил он.

— Ах вот оно что! Да, это, конечно, серьезный повод! — фыркнул Шарц.

— Еще какой, — выдохнул Эрик, отхлебывая густого гномского пива. — Странно, что мне до сих пор не холодно, — добавил он.

— Странно? Да нет, не думаю, — откликнулся Шарц. — Счастье — серьезный повод, чтобы не замерзать.

И добавил тоном, от которого на глаза Эрика вновь навернулись слезы:

— Пойдем завтракать, балбес ты эдакий…

* * *

Эрик продолжал жить будто бы в восхитительном сне. Хотя какой уж тут сон? Это раньше он жил как во сне, а теперь… Он просто не знал, как вместить всю ту необыкновенную легкость, которая наполняла его, раскрашивая мир потрясающими красками. Он продолжал старательно трудиться, осваивая все то, чему учил его Шарц, и выполняя все прочие работы и поручения, которые ему давались, но мир вокруг него бесповоротно поменялся, и это не могло никак не отозваться в нем самом.

На исповеди, вместо того чтобы каяться в грехах, он вдруг спросил замкового священника:

— Святой отец, скажите, а вот если прямо сейчас так хорошо и замечательно, как же оно в раю-то будет?

Ошарашенный священник отпустил его. прочитав небольшую лекцию о благодати божией и помолившись вместе с ним за то, чтобы и дальше все шло так же хорошо, как ныне.

Эрик поймал себя на том, что на него смотрят как на исполненного той самой благодати.

Увы, благочестивым надеждам священника не суждено было сбыться. Ибо мысли, бродившие в Эриковой голове, были самого что ни на есть хулиганского и проказливого свойства.

"В детство впадаю", — оценив собственные идеи, подумал Эрик. Но удержаться никаких сил не было.

Что стоит, например, незаметно сыпануть щепоть сажи на полотенце сквайра Энтони, начальника замковой стражи? Этот седоусый ветеран всегда встает ни свет ни заря и в любой холод, хоть зимой, хоть летом, хоть в град, хоть в снег, хоть под проливным дождем голый до пояса умывается у колодца. А потом, взбодрившись, устраивает утреннее построение караула, безжалостно распекая любого, чье лицо кажется ему более сонным, чем его собственное. Интересно, заметят ли отстоявшие предрассветный караул стражники, что их бравый начальник несколько переменился в лице? Сам-то он вряд ли что заметит, у колодца не слишком светло, да и зеркало там не предусмотрено.