Но мне была видна рука покойника, свесившаяся из-под савана. И дрожал я не только от страха перед потусторонним миром. У покойника были длинные, грязные ногти, пожелтевшие и искривленные, как клыки старого хряка. Они напомнили мне о другом человеке — Сандино, который специально отращивал и затачивал ногти на больших пальцах, и они были похожи на страшные звериные когти. В начале этого года, в Ферраре, я видел, как этими своими когтями он выцарапал глаза одному человеку.
Маэстро отвернул саван.
И я увидел мертвое тело. Все целиком.
Лицо.
Грудь.
Торс.
Завитки волос внизу живота. Вялый член между ног.
Маэстро проследил за моим взглядом и заметил:
— О, этот орган кажется таким незначительным! Однако именно он становится порой источником большого страдания.
Он взял в руку нож.
На мгновение я подумал, что…
— Не беспокойся, Маттео. — Он прикрыл тело старика до пояса. — В настоящий момент я ищу причину смерти в старческом возрасте. Надо посмотреть на внутренние органы, прилегающие к сердцу. Я хочу понять, почему в старости их функция ослабевает и угасает.
Маэстро положил кожаную сумку на второй стол и вытащил из нее множество разных предметов: маленький фонарик, измерительные приборы, бумагу, мел.
И развернул сверток с ножами.
Глава 10
— Встань над помойным ведром и помочись вот на это. — Хозяин протянул мне какую-то тряпицу. — Намочи ее, а потом отожми, чтобы с нее не капало.
Я уставился на него:
— Зачем?
Он наклонил голову набок.
— О, ты спрашиваешь зачем. Отлично, Маттео! Что ж, я объясню. Это нужно для тебя. Воспользуешься этим как маской.
Я содрогнулся и пролепетал:
— Ладно… Но можно где-нибудь там, в сторонке…
Он улыбнулся:
— Отлично. Продолжу свое объяснение, когда ты вернешься.
Пока я пытался помочиться на тряпочку, у меня тряслись руки.
Когда маэстро взял меня к себе, обогрел и накормил, я подумал, что он очень добрый человек. Но теперь мне начинало казаться, что я имею дело с сумасшедшим. Для настоящего цыгана прикоснуться к любому из человеческих выделений просто немыслимо — ведь все они считаются нечистыми. Выделения и испражнения должны оставаться как можно дальше от табора, на таком расстоянии, где не чувствуется их запах и где нельзя случайно на них наступить. Оседлые жители могут одеваться в роскошные одежды, однако не видят ничего грешного в том, чтобы попользоваться ночным горшком, а сразу после этого, даже не вымыв рук, взять в руки хлеб, положить в рот пищу и еще облизнуть пальцы! Мне было противно даже думать об этом. А он хотел, чтобы я вдыхал ртом собственную мочу! Нет, я не мог это сделать. Даже мой организм отказывался работать, и я никак не мог смочить тряпочку, которую дал мне хозяин.
«Нет, надо бежать!» — подумал я. Но как? Наверняка привратник не выпустит меня на улицу. Он обязательно спросит, почему я ухожу один, и может даже позвать моего хозяина. А в таком случае уже сам маэстро потребует у меня объяснения. И как мне объяснить, почему я решил сбежать, да так, чтобы не вызвать подозрения? Он ученый человек и наверняка знает про отношение цыган к выделениям тела. И ему совсем несложно будет вычислить истинную причину моего странного поведения.
Ну а коли так, то я должен буду бежать не только отсюда, но и из Аверно, в какую-нибудь другую область Италии. А ведь здесь я чувствовал себя в безопасности. Прошло уже несколько недель с тех пор, как хозяин вытащил меня из водопада и вернул к жизни. С каждым прожитым днем крепла моя уверенность в том, что Сандино убрался из этих мест, решив, что я либо выскользнул из его рук, либо, что более вероятно, утонул в тот самый день, когда он ударил меня и я упал в воду.
Размышляя об этом, я пришел к выводу, что, несмотря на все странности маэстро, мне все же безопасней оставаться его слугой. В настоящее время маэстро находится на службе у Чезаре Борджа, и у него есть пропуск, подписанный герцогом. И поэтому, оставаясь с ним, я как бы тоже нахожусь под протекцией Борджа и проживаю в его владениях. А в таком месте Сандино не придет в голову меня искать, ибо он знает: я в курсе того, что ему платит именно Борджа. Наверняка он будет думать, что я постараюсь удрать как можно дальше от мест, связанных с именем Борджа. Поэтому здесь я нахожусь в большей безопасности, чем в лесах или в горах, где главарь шайки разбойников может выследить меня с помощью своих людей и собак и отобрать то, что я украл у него.
Золотистая струя брызнула из меня на тряпицу. Отжимая тряпицу, я закрыл глаза. Потом, содрогаясь от отвращения, принес мокрую ткань маэстро.
Пока меня не было, он вытащил все содержимое из кожаной сумки и методично разложил на втором столе. Записные книжки, бумага, перо, чернила, карандаш, уголь, мел, веревки разной длины, бутылочки и фляжки с какими-то жидкостями, порошками и мазями. Помимо ножей там были какие-то другие инструменты, ножницы странной формы и маленькая пила.
Я налил в таз чистую воду из кувшина, опустил туда руки, а потом с остервенением вытер о тряпку. После чего слил воду из таза в помойное ведро. Я видел, что маэстро наблюдает за моими действиями. Он вложил свернутую в несколько слоев мокрую тряпицу в другую тряпку и приложил ее к нижней части моего лица.
— Вдыхай носом, а выдыхай ртом. Носовые проходы помогут очищать воздух.
— Но я не могу дышать собственной мочой!
— Моча чистая. Это же твои собственные выделения, Маттео. Они не могут причинить тебе вред! — рассмеялся он. — Моча поможет перебить запах мертвого тела.
— А почему вы сами не надеваете такую маску?
— Я делал это раньше, но она мешает видеть. Кроме того, я обнаружил, что во время работы не обращаю внимания на запах. Любопытно, не правда ли? Это значит, что, когда мозг занят чем-то очень важным, органы чувств перестают действовать как следует. Но смотри! — Он открыл рот и сделал мощный выдох; перед его лицом тут же возникло облачко белого тумана. — В комнате так холодно, что тело разлагается очень медленно. Сегодня запах разложения не будет нас беспокоить.
Он закрыл мне рот и нос мокрой тряпицей. Меня чуть не стошнило, но хозяин тут же крепко завязал повязку у меня на затылке.
— Содержащаяся в моче кислота защитит тебя от всех болезнетворных частиц, которые появятся в воздухе после того, как я вскрою тело, — объяснил он, а потом с усмешкой добавил: — Ну а по ярости в твоем взгляде могу заключить, что в обморок ты не упадешь.
В его сумке было несколько свечей. Теперь он зажег их и поставил вокруг стола. Это были не дешевые сальные свечки, а отличные восковые, которые горели чище и при этом умащивали воздух приятным ароматом. Тяжелый уличный фонарь хозяин поставил на пол. А маленький фонарик с защитным стеклом передал мне.
— Держи этот фонарь у моих рук, Маттео. У тебя подходящий рост. Во время работы мне важно хорошее освещение. Сегодня я совсем не случайно попросил тебя сопровождать меня. Я выбрал тебя, потому что ты способный и очень сообразительный. Держи фонарь близко и ровно. Знаю, что ты с этим справишься.
Так похвалой и доверием он привязал меня к себе столь же крепко, как мокрую тряпицу к моему лицу.
Маэстро вытащил пробку из одной из бутылочек и смочил тряпочку несколькими каплями какой-то жидкости с весьма резким запахом. Этой тряпкой он протер грудь мертвеца.
Потом он выбрал один из ножей.
С силой вонзил его в кожу и сделал разрез — сначала один, потом другой, в форме буквы «V». От каждого плеча вниз и к центру, так что они встретились у основания шеи.
Кожа поддалась легко, но меня это нисколько не удивило. Как только хозяин приступил к делу, я понял, что он занимается этим далеко не впервые. И делал он это с артистичностью, порожденной как техническим мастерством, так и интуицией. Но ведь и моя бабушка могла в полминуты освежевать кролика. А кожа этого человека, Умберто, была совсем старая, по плотности больше похожая на пергамент, чем на восковую бумагу. Она легко трескалась под ножом.
Потом маэстро сделал большой надрез от нижней точки буквы «V» к пупку. Затем, с помощью другого инструмента, начал срезать кожу с плоти. Большие лоскуты кожи свесились с каждой стороны тела.
Не так давно, находясь в одном городке под Имолой, я оказался на рыночной площади в тот момент, когда туда привезли одного человека. Он был осужден на страшную казнь: с него должны были заживо содрать кожу. Этот человек был обвинен в сопротивлении Чезаре Борджа, который незадолго до этого обрушился на Урбино и вынудил герцога Гвидобальдо спасаться бегством. Борджа занял Урбино и приказал покарать всех, заподозренных в содействии герцогу Гвидобальдо. В назидание остальным казнь была публичной. При этом губернатор Романьи Рамиро де Лорка велел, чтобы казнь ни в коем случае не была мгновенной, а чтобы смерти предшествовали адские муки. Все улицы вокруг рыночной площади были так запружены народом, что я не мог избежать зрелища и видел, как с человека сдирают кожу, обнажая живую плоть под ней. Вопли несчастного и его мольбы о милосердии перекрывали даже шум толпы. А мертвец Умберто лежал на столе, не протестуя, словно облагороженный смертью.