Неподалеку раздались крики, а за ними последовали, один за другим, три выстрела. Место оказалось опасным, надо спрятаться там, где темнее, куда не доберутся. Тихо ступая по широким ступеням, Пембертон на цыпочках направился вниз, к залу с колоннами.
Грант, стоя на коленях рядом с телами двух немецких солдат, вставил в свой «уэбли» три новых патрона. Привычкой перезаряжать оружие, как только представится возможность, он обзавелся очень давно. И уже не мог сказать, сколько раз это спасало ему жизнь.
«Еще двое», — подумал он.
Он целый день следил за долиной из укромного места — с того самого момента, как к нему на квартиру явился перепуганный адъютант и, заикаясь, сообщил, что король Греции пропал. Грант видел, как разворачиваются самолеты для высадки десанта, как парашютисты дождем сыплются на остров, как из городков к небу поднимается дым, и чувствовал, что в сердце закипает гнев. Он должен держаться в стороне от боевых действий только потому, что какой-то идиот политик обеспокоен судьбой короля — короля, который не нужен его собственным подданным. Грант видел, как Пембертон ушел с виллы, потом наблюдал, как отряд парашютистов приземляется в долине. Тогда он и покинул свой пост и осторожно спустился вниз по склону во дворец. Не для того отправляло его сюда УСО, [Управление специальных операций (Special Operations Executive, SOE), британская разведывательно-диверсионная служба, работавшая во время Второй мировой войны. (Прим. перев.)] чтобы он таращил глаза на королевскую особу, его прислали убивать нацистов. И именно этим он и займется.
Стараясь не поднимать головы, он сполз по восточному склону к дворцу. У него было немало времени, чтобы хорошенько изучить дворец сверху, но сейчас, когда Грант находился внизу, среди развалин, оказалось почти невозможно соотнести вид с высоты птичьего полета с тем хаосом, что царил вокруг. Просто какая-то мечта снайпера — столько разных прикрытий, рассредоточенных по разным уровням, что Грант даже не знал, куда ему смотреть.
— Спокойно, — пробормотал он.
Терпение не было его добродетелью. Однако в лабиринте еще бродят двое немцев, и если он не станет действовать осмотрительно, то может оказаться легкой добычей. Лучше…
Камень в стене за его спиной рассыпался в мелкую крошку от попадания пули. Грант не заметил, откуда был сделан выстрел; он инстинктивно схватил «шмайссер» обеими руками и резко развернулся, чтобы, стреляя очередями, подавить сопротивление противника. Автомат выстрелил дважды, и все — оружие заклинило. Грант сдернул «шмайссер» с плеча и отбросил в сторону, а сам нырнул вправо, потому что над головой опять засвистели пули. Этот ублюдок где-то над ним. Лежа на животе, Грант прополз, извиваясь, до неглубокой канавы, которая некогда была коридором в царском дворце. В конце темнело какое-то помещение — погреб или кладовка в склоне холма. Если туда добраться, то хотя бы сверху он будет прикрыт. В ушах стучала кровь, но все же Грант слышал, как немецкий солдат слезает вниз, чтобы догнать его. Отбросив осторожность, Грант, преследуемый новой автоматной очередью, кинулся в дверной проем.
И оказался в длинной узкой комнате, по обеим сторонам которой располагались небольшие закутки, напоминающие стойла для скота. Их разделяли невысокие стены, и в каждом, похоже, стояла массивная глиняная ваза выше человеческого роста. Грант даже подумал, не забраться ли в одну из них, но отбросил эту мысль. Тогда он окажется в западне, словно крыса в мешке.
Снаружи опять раздались выстрелы, выбивая из пола фонтанчики пыли. В поисках двери или хотя бы дыры в стене Грант добежал до конца помещения. И ничего не обнаружил — дверь, в которую он вошел, была и единственным выходом.
«Везет, как всегда, — мрачно подумал он. — Единственная непроходная комната во всем проклятом дворце».
Последний закуток справа от него оказался пуст, и едва Грант успел забежать туда, как в дверях появился его преследователь.
На миг наступила тишина — немец ждал, пока глаза привыкнут к полумраку, а Грант, присев на корточки, прятался за стенкой. Он попытался выглянуть, но брюхатая ваза в соседнем закутке полностью заслонила ему обзор.
— Rudi, — позвал солдат. — Komme. Ich habe ihn. [Руди. Иди сюда. Я его поймал (нем.). (Прим. перев.)]
Ответа не последовало.
«Это хорошо, — подумал Грант. — Да и голос звучит не очень уверенно. Немец не знает, где я, и ему самому не хочется это выяснять. Очень хорошо».
Тихо, как кошка, Грант перебрался через низкую стену и спрыгнул в другой закуток позади огромной вазы. Взведя курок револьвера, осторожно выглянул, голой рукой ощущая холодное шершавое прикосновение глины. Где же немец?
Револьвер Гранта высунулся из-за вазы, и на дуло упал луч света из дверного проема. Всего на один миг, но взвинченному парашютисту этого хватило. От выпущенной немцем очереди комната дрогнула, и от вазы полетели большие куски глины. Один ударил Гранта в кисть, и он не успел еще ничего понять, как пальцы разжались и выронили оружие. Револьвер упал на пол и добавил шуму в комнате, выстрелив от удара.
Грант, пригнувшись, нырнул обратно за вазу. Слава Иисусу, что минойцы сделали ее такой прочной — от пуль она потрескалась, но не развалилась. Тем временем выстрел из «уэбли», кажется, заставил немца задуматься. Он перестал стрелять, может быть дожидаясь, когда подойдет его товарищ. Глядя из-за вазы, Грант видел пару блестящих черных сапог справа от двери.
Теперь Грант знал, где немец, но ничего не мог сделать. «Уэбли» лежал на песчаном полу настолько близко, что можно протянуть руку и достать его, и все же достаточно далеко, чтобы погибнуть, если попытаться это сделать. В сапоге у Гранта был нож, но ему никак не удастся подобраться достаточно близко к врагу, чтобы воспользоваться этим ножом. Значит, остается…
Грант посмотрел на две ручные гранаты, заткнутые за пояс. И вспомнил беднягу археолога — какой ужас отразился на его лице, когда Грант взял эти гранаты у убитого немца.
— Прости, старина, — прошептал Грант.
Он отвинтил колпачок на ручке гранаты, нащупал шнур внутри и дернул.
«Один… два…»
Он встал, замахнулся и бросил гранату в дальний конец комнаты.
«Три…»
Вращаясь, она пролетела по воздуху и скрылась из виду.
«Четыре…»
Звук удара о край вазы рядом с солдатом, глухой стук — это граната провалилась внутрь.
«Пять…»
Ваза взорвалась, и туча глиняных осколков окутала немца. Грант больше не медлил. Он прыгнул в проход, схватил револьвер, присел и выстрелил подряд три раза, еще не закончив группироваться. Последние два выстрела были уже лишние. Парашютист упал на пол, окруженный мелкой крошкой взорванной вазы. Его лицо превратилось в кровавое месиво, а из маленькой дырочки на груди слева, под значком с изображением орла, тонкой струйкой бежала кровь. Немец не двигался.
Грант глянул на кучу глины и пыли, в которой никак нельзя было узнать памятник материальной культуры.
«Ну, теперь археологам будет что собирать», — подумал он.
И в этот момент услышал выстрел.
Джон Пембертон был в ужасе. Такого ужаса он не ощущал с самого Пашендейля, [Одно из сражений Первой мировой войны. (Прим. ред.)] к тому же тогда, несмотря на все страхи, рядом с ним были товарищи. А сейчас он оказался один. Где-то поблизости, может быть из-за стены, раздалась бешеная автоматная очередь, потом, после паузы, — глухой рокочущий взрыв, от которого дворец, кажется, дрогнул до самого основания. Неужели вернулись бомбардировщики? В каменном колодце лестницы метались обрывки эха, вызванного взрывом, и Пембертон не расслышал ни осторожных шагов вниз по лестнице, ни выстрелов.
Первая пуля ударила Пембертона в плечо, развернув его так резко, что вторая пролетела мимо. Зато третья попала в цель — она пробила ему лопатку и вылетела из груди. Пембертон повалился вперед, а потом перекатился на спину. Перед глазами клубился темный туман. Слабеющим взором он разглядел у подножия лестницы рычащее чудовище, которое шагнуло к нему. В странных перекрещивающихся тенях Пембертону почудилось, что над мягким шлемом появились рога.
Даже умирая, Пембертон думал об одном. Тетрадь. Он потянулся к рюкзаку и не нашел его. Он выронил рюкзак, когда был ранен первой пулей. Прищурившись, чтобы лучше видеть в кровавом тумане, он увидел, что рюкзак лежит у колонны. Пембертон повернулся на бок и вытянул руку.
На его ладонь опустился тяжелый ботинок. Археолог почти не почувствовал боли, но тошнотворный звук ломающихся пальцев заставил его вскрикнуть. А монстр рассмеялся, потешаясь над его мучениями.
— W?nschst du dieses? [Хочешь вот это? (нем.) (Прим. перев.)]
Голос звучал хрипло и неразборчиво, с грубой бычьей насмешкой. Держа Пембертона под прицелом автомата, монстр нагнулся и поднял рюкзак, держа его так, чтобы Пембертону было не дотянуться. Археолог сделал рывок, но не достал. Легкие разрывались от боли, на каждый вдох уходило непозволительно много сил, а вокруг растекалась лужа крови. Монстр расстегнул рюкзак и шарил внутри — он вытащил фонарик, перочинный нож, две плитки шоколада и наконец тетрадь.
Пембертон застонал от отчаяния. Монстр рассмеялся жутким хрипящим смехом, который перешел в неразборчивое шуршание — он листал страницы.
— Was ist das? [Что это? (нем.) (Прим. перев.)]
— Иди к черту.
Чтобы произнести эту короткую фразу, Пембертону потребовались все оставшиеся силы, но монстр от этого просто взбесился. Отступив, он отбросил тетрадь в сторону и занес автомат, словно дубинку. У Пембертона не осталось сил даже на то, чтобы зажмуриться. За плечом монстра он заметил тусклую тень — она шевельнулась между колоннами на лестнице, словно язычок пламени. Но ведь в этом здании уже три тысячи лет как не разводят огня.
Грант из-за колонны не видел немца — только черную тень, нависшую над умирающим археологом. Забыв про револьвер, Грант вытащил нож из-за голенища и прыгнул с не огороженной перилами лестницы. В два беззвучных прыжка пересек зал. Немец начал оборачиваться, но было поздно. Грант левой рукой обхватил его голову, дернул на себя и по самую рукоятку вогнал нож врагу в горло. Немец запрокинул голову и взревел от боли. А Грант, провернув, выдернул нож. Кровь брызнула из раны, залив Гранту лицо, и немец упал. Грант оттолкнул его и посмотрел на археолога.
С первого взгляда стало понятно, что Пембертон не жилец. Его щеки и губы побелели, и кровь уже не текла из ран. Но несколько капель жизни еще оставалось в его теле. Он поднял дрожащую руку и указал на что-то за спиной Гранта. Археолог растягивал и сжимал губы, кривя лицо и пытаясь произнести последние в своей жизни слова. Грант опустился рядом с ним на колени, приложил ухо к губам Пембертона, следя глазами за вытянутой рукой. В углу, распахнув страницы, валялась маленькая коричневая тетрадь.
— Арх…
Пембертон зашелся кашлем. Грант приложил голову к его груди. Ему хотелось сказать археологу, чтобы тот не разговаривал, но он знал, что это бессмысленно. Что бы ни собирался тот сообщить, для него это было самое важное.
Белые руки, вдруг обретшие силу, схватили Гранта за ворот рубахи. Тусклый взгляд блеснул и сосредоточился.
— Арханы… [Поселок на Крите. (Прим. ред.)] — прошептал умирающий археолог. — Дом с абрикосовыми деревьями. Отнесите ей.
Руки его обмякли, глаза закрылись, и Грант ощутил знакомую тошнотворную вонь смерти.
Он вынес тело археолога из развалин и положил у расчищенной стены дворца, прикрыв обломками, чтобы спрятать от падальщиков. На одном из камней виднелась странная отметка — знак с тремя остриями, напоминавший вилы или трезубец; Грант положил его в изголовье. Забрав у парашютистов все, что можно, он перезарядил «уэбли». И подобно героям прошлого отправился искать сражений.
Глава первая
— Гнев. Первое слово, написанное в западной литературе, задает тему всему, что следует за ним.
Явно надеясь на похвалу, студент поднял голову от своего сочинения. Голубые глаза сидевшего напротив преподавателя упорно смотрели мимо студента, через его плечо, на пятно льда, закрывшее оконное стекло. Пламя на кусках угля в камине шипело и плевалось, но никак не могло побороть стужу, которая еще в январе воцарилась по всей Англии, а особенно в продуваемых сквозняками залах одного из старых оксфордских колледжей, чьи стены пять веков собирают и хранят холод и сырость.
Студент кашлянул и продолжал:
— Все персонажи «Илиады» определяются через гнев. Некоторые думают, что могут им управлять, некоторых он захватывает. В большинстве случаев из-за него находят они свою гибель, и становится понятно, почему этот сюжет пользуется такой популярностью спустя почти три тысячи лет после того, как был рассказан Гомером. Как показывает новейшая история, гнев и насилие по-прежнему остаются главными страстями в мире. «Илиада» — рассказ не о прошедших событиях, но о настоящем. Нам остается только надеяться, что, подобно Ахиллу, мы позволим гуманному началу победить и наш гнев, и нашу гордыню и выстроить лучшее, более справедливое будущее.
В увешанной книжными полками комнате повисла пауза. Артур Рид, профессор классической филологии, хмурился.
— Я что-то неправильно сказал?
Взгляд голубых глаза переместился с окна на студента.
— Поэма.
— Простите? — моргнул студент.
— Это поэма. А вовсе не рассказ.
Студент насупился, но проглотил то, что собирался сказать, и уставился в свое сочинение.
— Продолжать?
Рид уселся в кресле поудобнее и вздохнул. Война все изменила. В тридцатые годы студентами были желторотые птенцы — они хотели всем нравиться, и их легко было привести в благоговение. Новое поколение совсем не такое. Он, простоявший всю войну за кафедрой, — что нового может рассказать им о героях?
Тихий стук в дверь прервал их занятия. Появившийся швейцар склонил голову, намеренно игнорируя студента:
— Прошу прощения, профессор. Вас хочет видеть некий мистер Мьюр.
Швейцару из коридора было почти не видно Рида — тот сидел в глубоком кресле, накрыв колени пледом и обмотав шею толстым шарфом так, что голова в нем почти полностью утопала. Но сидевший напротив студент видел профессора достаточно хорошо, чтобы заметить, как у того на лице появилось странное выражение, словно он откусил яблоко и обнаружил, что оно очень кислое.
— Передайте, что я спущусь, когда закончу.
— Он настаивает, сэр.
— Я тоже, мистер Гордон.
Рид снял очки и начал протирать их концом шарфа — для всех, кто знал его, это означало, что дискуссии окончены. Швейцар, еще раз кивнув, исчез.
Рид смотрел на пепельно-белые угли в очаге так долго, что студент решил — профессор про него забыл. Потом, с напряженной улыбкой и явным усилием, Рид обратил свой взгляд на студента:
— Итак, где мы остановились?
Час спустя, когда профессор закончил со студентом немного постарше, но, по опасениям Рида, и поумнее, швейцар появился опять. Едва он успел открыть дверь, как, оттолкнув его, в комнату ворвался посетитель. Это оказался худой мужчина, жилистый и энергичный; он не столько двигался, сколько перескакивал с места на место. Коротко остриженные рыжие волосы напоминали щетку. Не снимая пальто, он проскочил через комнату и плюхнулся на потертый диванчик перед профессором. Старые подушки просели под ним, сложив его фигуру так, что сидеть оказалось неудобно. Человек, разведя колени, подался вперед, неприятно напоминая приготовившегося к прыжку леопарда. Он потер руки.
— Извините, что заставил вас ждать, — любезно сказал Рид.
— Да уж. И я очень спешу.
— Но вы приехали в Оксфорд, чтобы встретиться со мной… Вы же могли просто позвонить.
— Я звонил. Вчера пять раз и еще два раза позавчера.
— Вот как? Боюсь, что швейцар ничего мне не передал. Ну, так или иначе, вы сейчас здесь. Чем могу?..
Из портсигара слоновой кости Мьюр вытащил сигарету и чиркнул спичкой. Риду он сигарету не предложил. Закурив, посетитель сунул руку в карман, достал плотный коричневый конверт и бросил его на невысокий столик, стоявший между ними.
— Что вы на это скажете?
Рид взял конверт. Внутри лежала отпечатанная на толстой бумаге единственная фотография. Он прищурился, посмотрел на нее, потом, выбравшись из кресла, подошел к столу у стены. Из ящика вынул толстую лупу и стал внимательно разглядывать фотографию.
— Это глиняная табличка или ее фрагмент. По низу снимка идет черная полоса, которая портит изображение. На табличке, похоже, надписи, хотя изображение не очень четкое и разобрать нельзя. Это, пожалуй, все, кроме сфотографированных рядом наручных часов. — Рид положил лупу. — Это Джон Пембертон фотографировал?
Мьюр замер:
— Почему вы спрашиваете?
— Но это он?
— Может быть. А что?
Рид постучал по фотографии:
— Часы. Пембертон всегда их использовал, когда фотографировал находки. Да будет земля ему пухом. — Он еще раз посмотрел на фотографию, потом опять на Мьюра. — Вы о нем знаете? Вот уж никак не думал, что вы любитель археологии.
— Когда Пембертон не раскапывал культуры прошлого, он работал на нас.
Сигарета почти догорела. Мьюр взял окурок и бросил его в камин. Из огня взлетели несколько искр.
— На вас? — переспросил Рид.
— Военная разведка. Мы начали работать с ним перед войной, в сороковом году отправили его на Крит на тот случай, если Гитлер обратит внимание на Грецию.
Следующая сигарета в углу рта Мьюра исчезала почти на глазах.
«По крайней мере, комнату греет», — подумал Рид.
— Но это, конечно, не для разглашения, — добавил Мьюр.
— Само собой.
— Мы использовали Пембертона для связи с местными жителями, создания контактов, явок — всякого такого. Как археолог, он мог бродить где угодно, и никто не обращал на него внимания. Какая жалость, что он погиб в первый же день вторжения, — это задержало нас на полгода.
— Ужасная жалость, — согласился Рид, бросая на Мьюра туманный взгляд из-под седых бровей. — А теперь вы просматриваете его фотографии?
— Этот снимок мы нашли в немецких архивах после войны.
Рид почесал шею там, где кололся шарф.
— Неужели вы считаете…
— Что Пембертон был предателем? — Мьюр издал невеселый смешок. — Нет. Когда немцы захватили остров, они устроили штаб на вилле Пембертона, так что у них было немало возможностей пошарить в его вещах.
— Тогда почему…
— Не спрашивайте. — Второй окурок отправился в огонь вслед за первым. Мьюр распахнул портсигар и инстинктивно потянулся за следующей сигаретой, но спохватился и захлопнул крышку. Побарабанил пальцами по пластине слоновой кости — дробь выскочила быстрая, словно пулеметная очередь. — Мне всего лишь надо узнать от вас, что изображено на этой фотографии.
Рид опять взял увеличительное стекло и еще внимательнее рассмотрел снимок.
— Вероятно, поздняя минойская или ранняя микенская…
— А попроще?
Портсигар распахнулся, когда нетерпеливые пальцы Мьюра шевельнулись, выражая протест.
— Хорошо. Глиняная табличка на фотографии, скорее всего, датируется примерно четырнадцатым веком до нашей эры и происходит либо с Крита, либо с материковой части Греции. Она моложе пирамид, но старше Троянской войны. — Профессор улыбнулся. — Если вы, конечно, в эту войну верите.