Шон едва различал стройную фигуру и направил в ее сторону ружье. В том, как двигался человек, была необычная грация — длинноногий, как жеребенок, он шел покачивая бедрами, и Шон понял, что, несмотря на рост, он молод, очень молод.

Шон с облегчением выпрямился и разглядывал незнакомца. Тот неуверенно остановился у костра, всматриваясь в ночь.

Матерчатая шапка с острым верхом надвинута на уши, куртка дорогая, замшевая. Брюки для верховой езды отличного покроя плотно обтягивают ягодицы. Шон решил, что зад у парня непропорционально велик по сравнению с маленькими ногами, обутыми в английские охотничьи сапоги. Обычный франт. В голосе Шона прозвучало презрение, когда он сказал:

— Стой на месте, приятель, и объясни, что тебе нужно.

Это привело к неожиданным последствиям. Парень так и подскочил — подошвы его блестящих сапог взлетели над землей по меньшей мере на шесть дюймов, — а приземлился уже лицом к Шону.

— Говори. У меня впереди не вся ночь.

Парень открыл рот, закрыл, облизнул губы и наконец произнес:

— Мне сообщили, что вы едете в Наталь. — Голос низкий, хриплый.

— Кто? — спросил Шон.

— Мой дядя.

— А кто твой дядя?

— Исаак Голдберг.

Обдумывая услышанное, Шон разглядывал лицо перед собой. Чисто выбритое, бледное, большие темные глаза и губы, которые привыкли улыбаться, но сейчас поджаты.

— И что? — осведомился Шон.

— Я хочу ехать с вами.

— Забудь об этом. Забирайся на свою лошадь и езжай домой.

— Я вам заплачу… хорошо заплачу…

«Что-то в нем не так, — думал Шон, — голос, осанка?»

Парень держал перед собой кожаную сумку, держал так, словно защищался. От кого? И Шон вдруг понял.

— Сними шапку, — велел он.

— Нет.

— Снимай!

Секунду его собеседник колебался, потом почти вызывающе сорвал шапку, и две толстые черные пряди, блестящие в свете костра, упали до пояса, волшебно преобразив фигуру из неловкой мужской в ошеломляюще женственную.

И хотя Шон уже догадался, его поразило это преображение. Ошеломление вызывала не столько красота девушки, сколько ее одежда. Никогда в жизни Шон не видел женщину в брюках и смотрел на нее, разинув рот. Брюки! Да если бы она обнажилась от талии до стоп, то выглядела бы менее неприлично.

— Двести фунтов… — Она шла к нему, протягивая сумку. При каждом шаге ткань ее брюк обтягивала бедра, и Шон с трудом оторвался от этого зрелища и посмотрел ей в лицо.

— Оставьте деньги при себе, леди.

Глаза у нее серые, дымчато-серые.

— Двести наличными и столько же, когда доберемся до Наталя.

— Мне это ни к чему. — На самом деле ее предложение было вполне интересным.

Ее мягкие губы задрожали.

— Сколько вы хотите? Назовите цену.

— Послушайте, леди. Я не набираю караван. Нас трое, один из нас ребенок. Нас ждет трудная езда верхом, долгая, и на пути у нас армия буров. У нас и без того шансов маловато. Еще один человек, к тому же женщина, вообще свяжет нас по рукам и ногам. Мне не нужны ваши деньги, я хочу, чтобы мой сын оказался в безопасности. Возвращайтесь домой и переждите войну — она скоро кончится.

— Я поеду в Наталь.

— Отлично. Поезжайте — но без нас.

Шон больше не доверял себе — он мог не устоять перед этим умоляющим взглядом — и потому повернулся к Мбежане.

— Лошадей! — рявкнул он и пошел прочь.

Девушка не протестуя спокойно наблюдала, как он садится верхом. Когда Шон взглянул на нее из седла, она показалась ему маленькой и одинокой.

— Простите, — сказал он. — Будьте паинькой и ступайте домой.

Он быстро развернул лошадь и поскакал в ночь.

Всю ночь путники двигались на восток по освещенной луной местности. Однажды, когда ехали мимо какой-то фермы, залаяла собака. Они тут же свернули в сторону, но потом снова направились на восток, так что Южный Крест неизменно оставался справа. Когда Дирк уснул в седле и съехал вбок, Шон подхватил сына, прежде чем тот ударился о землю, посадил к себе на колени и держал так весь остаток ночи.

Перед рассветом они нашли кустарник на берегу ручья, стреножили лошадей и разбили лагерь. Мбежане кипятил в котелке воду на небольшом, укрытом от посторонних взглядов костре, а Шон укутывал спящего Дирка в одеяло. В этот момент в лагерь въехала девушка и спрыгнула с лошади.

— Я дважды чуть не потеряла вас. — Она рассмеялась и сняла шляпу. — Ужасно испугалась. — Девушка тряхнула блестящими прядями. — Кофе! Отлично, я умираю с голоду.

Шон угрожающе поднялся и сжал кулаки, сердито глядя на нее, но она невозмутимо стреножила лошадь, отпустила ее пастись и только тогда снова повернулась к нему.

— Не нужно церемоний, садитесь, пожалуйста. — Девушка усмехнулась с таким озорством в серых глазах и так точно передразнила его, положив руки на бесстыдные бедра, что Шон улыбнулся в ответ. Он понимал, что этим признает свое поражение, но не смог удержаться, и она радостно рассмеялась.

— Готовить умеете? — осведомился Шон.

— Немного.

— Лучше подучитесь, потому что отныне вы отрабатываете свой проезд.

Позже, впервые попробовав приготовленное ею блюдо, он неохотно признал:

— Неплохо, учитывая обстоятельства, — и вытер тарелку коркой.

— Вы очень добры, сэр. — Она поблагодарила его, отнесла одеяло в тень, расстелила, сбросила сапоги, пошевелила пальцами ног и со вздохом легла.

Шон расположил свое одеяло так, чтобы, открывая глаза, наблюдать за ней из-под полей широкой шляпы, прикрывавшей лицо.

Проснулся он в полдень и увидел, что гостья спит, сунув руку под щеку — глаза закрыты, ресницы сплелись, несколько темных прядей упали на лицо, влажное и раскрасневшееся на дневной жаре. Шон долго смотрел на нее, прежде чем встать и неслышно подойти к своей седельной сумке. Он спустился к ручью, прихватив с собой брезентовую сумку с туалетными принадлежностями, единственную запасную пару брюк, не залатанных и не очень грязных, и чистую шелковую рубашку.

Сидя на камне у воды, голый, растеревшись, он разглядывал свое лицо в полированном металлическом зеркале.

— Начать и кончить, — вздохнул он и начал подрезать бороду, которая уже много лет не знала ножниц.

В сгущающихся сумерках, смущаясь, как девица, впервые надевшая бальное платье, Шон вернулся в лагерь. Все уже проснулись. Дирк и девушка сидели на ее одеяле и так оживленно разговаривали, что не заметили его появления. Мбежане, сидя на корточках, возился у костра — выпрямившись, он с непроницаемым лицом уставился на Шона.

— Надо поесть и ехать.

Дирк и девушка подняли головы. Глаза леди сузились, затем задумчиво округлились.

Дирк удивленно посмотрел на отца и сказал:

— Какая смешная у тебя борода.

И девушка с трудом сдержала смех.

— Скатай одеяло, парень.

Шон пытался сменить тему, но Дирк, цепкий, как бульдог, безжалостно продолжил:

— …и почему ты надел свою лучшую одежду, папа?

Глава 4

Они ехали в темноте втроем, Дирк посередине; Мбежане следом вел вьючных лошадей. Земля перед путниками поднималась и опускалась, словно волны бесконечного моря, а движение травы на ветру усиливало эту иллюзию.

Холмы, мимо которых они проезжали, были островами в море, а лай шакала — криком морской птицы.

— Мы не слишком забрались на восток? — поинтересовалась девушка. Ее голос сливался с мягким шелестом ветра.

— Так и задумано, — ответил Шон. — Я хочу пересечь окраины Дракенсберга подальше от железнодорожной линии и скопления буров у Ледисмита. — Он через голову Дирка посмотрел на девушку. Та ехала, подняв лицо к небу. — Знаете звезды?

— Немного.

— А я хорошо знаю, — заявил Дирк и повернулся на юг. — Это лучи Креста, а это Орион с мечом на поясе, а это Млечный Путь.

— Расскажи мне об остальных, — попросила девушка.

— Остальные обычные, они не в счет. У них даже нет имен.

— Есть, а у большинства есть и история.

Наступило молчание. Дирк оказался в затруднительном положении: либо признать свое невежество — чего не позволяло самолюбие, — либо отказаться от интересных историй. Как ни велика была его гордость, любопытство пересилило.

— Ну расскажи, — снизошел он.

— Видишь ту горстку звездочек под большой яркой звездой? Они называются Плеяды. Жил был…

Через несколько минут Дирк с головой ушел в повествование. Оно оказалось гораздо лучше рассказов Мбежане — наверно, потому, что было новым, а весь репертуар Мбежане Дирк мог отбарабанить наизусть. На каждое слабое место в сюжете парнишка нападал, как обвинитель в суде.

— А почему они не застрелили старую ведьму?

— В те дни у людей не было ружей.

— А лук и стрелы?

— Ведьму нельзя убить стрелой. Она пройдет насквозь, не причинив вреда.

— Ух ты!

Очень интересно, но прежде чем принять услышанное на веру, Дирк почувствовал необходимость проконсультироваться с экспертом. Он обратился к Мбежане, переведя вопрос на зулусский.

Мбежане поддержал девушку, и тогда Дирк поверил: ведь Мбежане — известный авторитет в области сверхъестественного.

Этой ночью Дирк не уснул в седле. К тому времени как путники расположились лагерем, девушка охрипла, но Дирк был завоеван ею бесповоротно, а Шон был близок к тому же.

Всю ночь, слушая ее голос и прерывающие его взрывы детского смеха, он чувствовал, как семя, зароненное при их первой встрече, пускает корни у него в паху и захватывает щупальцами грудь.

Шон так сильно желал эту женщину, что в ее присутствии ему отказывал рассудок. Много раз за ночь Шон пытался вмешаться в разговор, но всякий раз Дирк презрительно пресекал его попытки и снова поворачивался к девушке. К утру Шон с тревогой понял, что ревнует к собственному сыну — ведь Дирк мешает ему получить то, к чему он так стремится.

Когда все после завтрака пили кофе, лежа на одеяле в тени сирени, Шон заметил:

— Вы еще не сказали нам, как вас зовут.

Ответил, конечно, Дирк:

— Мне она сказала. Тебя ведь зовут Руфь?

— Верно, Дирк.

Шон с усилием подавил спонтанный гнев, но когда заговорил, в голосе еще слышались его отзвуки:

— Для одной ночи мы достаточно тебя наслушались, мой мальчик. Ляг, закрой глаза и рот и больше не открывай.

— Я не хочу спать, папа.

— Делай, что я велю! — Шон в гневе вскочил и ушел из лагеря.

Он поднялся на небольшой холм. Уже наступил день, и Шон мог видеть вельд, простирающийся во все стороны до самого горизонта. Ни следа поселения или людей.

Шон снова спустился назад и, прежде чем вернуться в заросли сирени, стреножил лошадей.

Вопреки своим протестам, Дирк уже спал, свернувшись как щенок, а от костра из-под большой груды одеял доносился храп Мбежане. Руфь лежала немного в стороне от них, прикрывшись одеялом и смежив веки. Ее блузка на груди поднималась и опускалась так, что у Шона появились две веские причины не спать. Он лежал, опершись на локоть, и потчевал этим зрелищем свои взор и воображение.

Четыре года он не видел белой женщины, не слышал ее голоса, а его тело не получало утешения. Вначале это его беспокоило — тревога, неожиданные приступы уныния, взрывы гнева.

Но постепенно, за долгие дни охоты и езды верхом, в бесконечной борьбе с засухой и бурями, с дикими зверями и стихией, он обуздал свою плоть. Женщины стали чем-то нереальным, смутными фантомами, и преследовали его только по ночам; он вертелся, вскрикивал во сне, потел, пока природа не приносила ему освобождения; тогда фантомы растворялись, чтобы набраться сил для следующего появления.

Но теперь рядом был вовсе не фантом. Протянув руку, он мог бы погладить легкий пушок на ее щеке и почувствовать тепло ее кожи.

Она открыла глаза, молочно-серые спросонок, медленно сфокусировала взгляд и посмотрела на него.

То, что она прочла на его лице, заставило ее вынуть из-под одеяла левую руку и протянуть Шону. Перчатки для верховой езды она сняла. И он впервые увидел на ее среднем пальце обручальное кольцо.

— Все ясно, — мрачно пробормотал он и протестующе добавил: — Но вы молоды, слишком молоды для замужества.

— Мне двадцать один год, — негромко произнесла она.

— А ваш муж, где он?

Последняя надежда — может, этот ублюдок умер.

— Я направляюсь к нему. Когда война стала неизбежной, он уехал в Наталь, в Дурбан, чтобы найти там для нас работу и дом. Я должна была последовать за ним, но война началась раньше, чем мы рассчитывали. И я застряла.

— Понятно.

«Я везу тебя к другому мужчине», — с горечью подумал Шон, но вслух высказался иначе:

— Значит, он в Дурбане сидит и ждет, когда вы перейдете через линию фронта?

— Он в армии Наталя. Неделю назад я получила письмо. Он хотел, чтобы я оставалась в Йоханнесбурге и ждала, пока англичане захватят город. Он говорит, что с такими большими силами они будут там месяца через три.

— Почему же вы не стали ждать?

Она пожала плечами.

— Терпение не относится к числу моих добродетелей. — В ее глазах снова вспыхнуло озорство. — К тому же я решила проветриться — в Йоханнесбурге ужасно скучно.

— Вы его любите? — неожиданно осведомился Шон.

Руфь удивилась, улыбка исчезла с ее губ.

— Он мой муж.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Вы не имеете права его задавать.

Теперь она рассердилась.

— Вы должны ответить.

— А вы любите свою жену? — выпалила она.

— Любил. Она умерла пять лет назад.

Гнев ее погас так же быстро, как вспыхнул.

— Простите. Я не знала.

— Забудьте. Забудьте обо всем, что я спрашивал.

— Да, так будет лучше. Мы, похоже, попали в переплет.

Ее рука с кольцом на пальце по-прежнему лежала на ковре мягкой листвы. Шон протянул руку и сжал маленькую ладошку.

— Мистер Кортни…

— Шон, если не возражаете.

— …думаю, нам лучше лечь спать. — Она отняла руку и завернулась в одеяло.

Во второй половине дня их разбудил ветер, прилетевший с востока — он примял траву на холмах и раскачивал ветки деревьев.

Шон посмотрел на небо; ветер трепал его рубашку и спутал бороду. Преодолевая напор ветра, Шон наклонился вперед — он возвышался над Руфью, и она неожиданно поняла, какой он большой. Похож на бога бури — длинные сильные ноги расставлены, под шелком рубашки на груди и руках заметны бугристые мышцы.

— Собирается гроза, — крикнул Шон, перекрывая шум ветра. — Ночью луны не будет.

Руфь быстро встала, но неожиданный порыв ветра сбил ее с ног. Она пошатнулась, прислонилась к Шону, и он невольно обнял ее. На мгновение она прижалась к его груди, почувствовала упругость тела и мужской запах. Эта неожиданная близость стала для обоих потрясением, и, когда Руфь высвободилась, глаза ее широко распахнулись и посерели от страха — она испугалась того, что ощутила.

— Простите, — прошептала она. — Это произошло случайно.

Ветер подхватил ее волосы и закрыл все лицо танцующими черными прядями.

— Поедем, пока еще светло, — решил Шон. — Ночью двигаться будет невозможно.

По небу метались тучи, они меняли форму и опускались все ниже. Серые, лиловые, цвета дыма и старого кровоподтека, тяжелые от дождя, который несли в себе.

Стемнело рано, ветер продолжал досаждать.

— Примерно через час утихнет и начнется дождь. Пока еще что-то видно, попробуем найти убежище.

На другой стороне холма путники обнаружили нависающую скалу и под ее защитой разгрузились. Пока Шон привязывал лошадей, чтобы они не умчались в бурю, Мбежане нарезал травы и устроил под навесом ложе.

Натянув овчинные куртки, люди перекусили сушеным мясом — билтонгом — с черствым просяным хлебом, после чего Мбежане ушел в дальний угол и забрался под одеяло.

— Ну ладно, Дирк. Укутайся потеплее.

— А можно я… — начал шумно протестовать парень.

— Нет, нельзя.

— Я спою тебе, — предложила Руфь.

— Зачем? — удивился Дирк.

— Чтобы ты скорее заснул. Разве тебе не пели колыбельные?

— Нет. — Дирк заинтересовался. — А что ты будешь петь?

— Сперва завернись-ка в одеяло.

Шон сидел рядом в темноте, сознавая громоздкость своего тела и чувствуя прикосновение ее плеча. Глухой рев ветра сопровождал пение Руфи.

Сначала голландские народные песни: «Nooi, nooi» и «Jannie met die Hoepel been», потом старые напевы, вроде «Отца Жака». Для каждого слушателя голос девушки значил что-то особенное.

Разбуженному Мбежане он напомнил ветер на холмах Зулуленда и пение юных девушек на полях во время уборки урожая. И мужчина порадовался, что идет домой.

Для Дирка это был голос матери, которую он почти не помнил. Голос, сулящий безопасность — и вскоре мальчик уснул.

— Продолжайте, — прошептал Шон.

И она пела для него одного. Любовную сагу, которой исполнилось две тысячи лет, полную страданий ее народа — но и радости. Пока она пела, ветер стих; замолчала и Руфь. Воцарилась глубокая тишина ночи.

Грянула буря. Прогремел первый гром, змеи молний пробились сквозь тучи. Дирк что-то забормотал, но не проснулся.

В резком голубом свете Шон увидел мокрые от слез щеки Руфи, и когда их снова обступила темнота, Руфь задрожала, прильнув к нему. Он прижал ее, маленькую и теплую, к груди и почувствовал на губах соленый вкус ее слез.

— Шон, нельзя.

Но он подхватил ее и понес в ночь. Снова сверкнула молния, озарив местность, и Шон увидел лошадей с понуренными головами и резкие очертания холма рядом.

Первые капли дождя упали на его плечи и лицо. Дождь был теплый, и Шон продолжал идти, неся Руфь. Потом хлынул ливень, следующая молния подсветила жемчужный туман, и ночь наполнили запахи дождя и земли — запахи чистые и искренние.