Мысли мои были заняты совсем иным — я же дал слово Балашке, тем более что войско земщины все-таки успело вернуться раньше и сейчас занимало позиции прямо возле Москвы-реки.

Полк Михайлы Ивановича располагался не на самом краю, но зато, как мне пояснили бывалые ратники, на самом опасном участке, где была наибольшая вероятность нападения врага. Причина проста — за нами находился брод, и крымчаки это знали. Точнее, знали те, кто их вел, безошибочно и грамотно выбирая дорогу для орд Девлет-Гирея.

Брод этот не был классическим, то есть по колено, по пояс или по грудь. Перейти его было нельзя — только переплыть. Но в сравнении с другими местами плыть предстояло гораздо меньше, да и сама река была чуть ли не в полтора раза уже, чем за спиной большого полка или полков правой и левой руки.

Князя «Вперед!», как я мысленно прозвал Воротынского, это нимало не смущало. Он был готов в любую секунду поднять людей в атаку, ибо, даже находясь тут, возле Москвы, Михайла Иванович помышлял только о нападении. А может, столица, замершая за его спиной в тревожном ожидании, раззадоривала его еще больше? Воспоминания о совсем недавнем бесславном отступлении с берегов Оки не давали ему покоя, и он явно стремился посчитаться с ворогами.

Мне он обрадовался, причем искренне, без всяких натяжек. Чувствовалось, что человек остро нуждается в поддержке, поскольку его заместитель, то есть второй воевода князь Петр Иванович Татев придерживался иной, более осторожной точки зрения, считая, что Воротынский перебарщивает со своим оптимизмом.

— Вот человек бывалый, — радостно заявил Михайла Иванович. — В гишпанских землях мавров бил так, что пух и перья от них летели, — (ей-богу, о таком я ему ни разу не говорил), — вот пущай он нас с тобой рассудит. К тому ж сам он фрязин, родичей у него ни среди твоих, ни среди моих нет, потому судить будет разумно. Да мы ему и не скажем, кто из нас как думает, пущай сам выбирает.

— Постараюсь судить объективно, — подтвердил я, давно и окончательно отринув жалкие попытки говорить в точности на языке того времени.

Сделано это было мною сознательно. Я уже давно приметил, как тот же Воротынский почему-то млеет от иноземных слов, хотя вообще в военном деле консерватор ужасный. «Лучше стрелы с луком может быть только вострая сабелька, но никак не пищаль, кою покамест сызнова зарядишь, тебя не просто убьют, но еще и на костре изжарят», — любил приговаривать он. Я исподтишка пытался с этим бороться, но дело шло худо. Да и не ставил я себе это целью. А вот непонятные слова Воротынский любил и сейчас просиял как ребенок:

— Слыхал, яко сказывает? Это мы с тобой все боле по правде да по совести, а он «объективно», стало быть, как господь бог.

Сухопарый Татев недоверчиво взглянул на меня — вид у «господа бога» был непритязателен, и на бравого вояку я походил мало.

— Но прежде, чем попытаться рассудить и высказать свою точку зрения, хотелось бы ознакомиться с ландшафтом местности впереди нас, — вежливо заметил я. — Если там ровное плато…

— Это поле, стало быть, по-нашенски, — донельзя довольный тем, что значения кое-каких слов ему известны, тут же пояснил Воротынский.

— …то тогда несколько хуже, и конница татар получает возможность для беспрепятственного тактического маневра, а если местность пересеченная…

— Ну с холмами да ложбинками, — снова счел нужным пояснить Михайла Иванович.

— …то можно быть не столь осторожным в своих действиях, — закончил я и восхитился собой.

Это ж только человек двадцать первого века может сказать столь много и в то же время не сказать ничего нового — одни банальные фразы, которые без того всем известны и на самом деле являются азбучной истиной для таких бывалых вояк, как Воротынский и Татев: два шрама от сабельных ударов на лице и один на шее Петра Ивановича говорили о многом. Я ведь ничего не сделал, разве что упаковал копеечную карамельку своих знаний в более цветистую и непривычно яркую упаковку слов, но тот же Татев смотрел на меня не скажу, что с восторгом, но с уважением точно.

«Такой молодой, а поди ж ты», — явственно читалось в его глазах. Я даже немного засмущался.

— Да чего тут глядеть-то на енти платы, — грубовато произнес он, используя новое словечко — мол, и мы не лыком шиты. — Луга да болота — вот и вся местаность, — с трудом, нещадно исковеркав, но все-таки выговорил он еще одно новое слово.

— А я сказываю, навалиться на них разом надобно! Аще бог с нами, никто же на ны! — тут же вспыхнул князь «Вперед!». — Тока дружно, а не так как Бельский мыслит да Мстиславский.

— Ну Иван Федорович у нас известный боягуз,[Здесь: чрезмерно осторожный, опасающийся всего, трусоватый.] — пренебрежительно отмахнулся Татев. — Его можно вовсе не поминать. А вот князь Иван Дмитриевич дело сказывает — оголяться негоже. Того и гляди с боков подомнут да от реки отрежут. Татаровья народ хитрой, с ими ухо востро держать надобно.

— А засадного полка нет? — поинтересовался я, вспомнив Куликовскую битву. — Ну как у князя Дмитрия Донского, когда он Мамая бил.

— Во, слыхал, что ученый муж сказывает? — пришел в неописуемый восторг Михайла Иванович. — И ведь не успел я ему ничего о задумке своей поведать, а он глядь — и все узрел сразу. Пес с ними, с задами. Нечего там князю Шуйскому со своим сторожевым полком отсиживаться. Вперед надобно. Токмо вперед, и никак иначе.

— Добрый лесок далече, да и болото пред ним. Не разгуляешься, — возразил Татев. — Где ж второго Волынца сыщешь, чтоб так вот все учинить наверняка.

— Ан есть у них Волынец, — усмехнулся Воротынский. — Пущай не Дмитрий Михалыч, а Михайла Иваныч, яко я, но есть. И тоже корешок свой от Дмитрия Михалыча Боброка тянет.

— Сам ведаешь, он на такое не годится, — не согласился Татев. — Волынский — да, но не Боброк, а Вороной. Хошь и его кровей, да замес пожиже.

— Иного поставили бы, — пожал плечами Воротынский и неожиданно мотнул головой в мою сторону. — Да вон хошь бы Константина Юрьича. А что? Мыслишь, коль фрязин, так не сумел бы? Ей-ей, сумел. Да я и сам бы туда пошел. Людишки меня знают, верят, а вера в таком деле ух — полпобеды заменит.

Я обомлел. Ноги разом подкосились, лавки поблизости не имелось — лишь стол, и я подался вперед, чтобы опереться хотя бы на него. Нет, я не трус, но такая ответственность, честно говоря, меня напугала. Однако мое стремление опереться сыграло дурную шутку.

— Вона, вишь, яко глазоньки-то разгорелись, — кивнул на меня Воротынский. — Будто яхонты. И сам весь вперед устремился — возрадовался, а стало быть, готов, верит, что все как надо у него выйдет. И болота не напужался. Что, Константин Юрьич, управились бы мы с тобой?

Да уж куда там, не напужался. Мне только полки в бой водить. Это с одним курсом Голицинского пограничного.

«Хотя если с князем вместе… — мелькнуло в голове. — А почему бы и нет? Вот только…»

— Боюсь, пресветлый князь, что в отличие от Боброка я тебя за богатырские плечи удержать не смогу, когда ты, подобно Владимиру Андреевичу Серпуховскому в бой рваться станешь. — И вежливо улыбнулся.

— А ведь и верно, не удержит, — хмыкнул Татев, оценивающе поглядев на меня. — Он хошь и повыше росточком, да узковат в кости.

— Мясо и нарастить можно, — нетерпеливо отмахнулся Воротынский.

— Не за один же день, — возразил его зам. — Да и что ныне о пустом речь вести. Будем ратиться, яко сказано, вот и все.

— Будем, — тоскливо заметил Воротынский. — А жаль. Можно было бы Девлетку за жабры ухватить. Есть силенка еще у Руси, вытянули бы жирненького налима на песочек да брюшинку-то ему бы и вспороли. А таперича что ж, и впрямь отбиваться придется, а кто вперед не идет — помяни мое слово — уже в убытке. По старине тягаться и мне любо, токмо и хитрецы малость добавить неплохо бы.

— Малость, — вновь не утерпел Татев. — От малости, вестимо, убытку не станет. Но ты ж об ином толкуешь — тут, ежели што, все потерять можно.

— А иначе не бывает, — развел руками Воротынский. — Вон хошь фрязина спроси, — автоматом записал он меня в свои союзники. — Он во многих землях побывал, но то ж тебе поведает. Так ли я реку, Константин Юрьич?

— Все так, — подтвердил я.

А что еще оставалось делать? Да и прав был князь. Риск всегда есть, и обойтись без него, затевая какое-либо дело, маловероятно, хотя… Я напряг память. Что-то такое я читал. В одной книжке, то ли исторической, то ли в серии «Жизнь замечательных людей», в биографии какого-то полководца — как же его имя? Впрочем, неважно — рассказывалось, как он один раз…

— Все так, — повторил я еще раз. — Но хитрость сыскать можно. Невелика она, и помощи сиюминутной от нее ждать нельзя, но заставить Девлет-Гирея в затылке чесать она может. Да и воевать ему придется с оглядкой.

Татев недоверчиво хмыкнул, но Воротынский, будучи иного мнения о моих способностях, загорелся сразу. И я изложил суть идеи, тем более что риска для всего войска она не представляла. Только для одного человека — гонца, которому предстояло внедрить ее в жизнь. Гонец этот должен был ехать якобы с посланием к царю от воевод, находящихся в Ливонии и извещающих Иоанна Васильевича, что они уже прослышали о Девлетовом нашествии и идут на помощь.

— А почему к государю? К Бельскому, — поправил Татев. — Царь ныне уже в Александровой слободе, ежели не дальше,[Он действительно к этому времени находился гораздо дальше. Из Александровой слободы Иоанн бежал аж до Ростова, а, по слухам, был готов драпать чуть ли не до Вологды, где у него уже стояли наготове суда, чтобы домчать беглеца до Белого моря.] и, пока татары не уйдут, в Москве не появится.

— Но воеводы в Ливонии этого знать не могут, — возразил я.

— Тоже верно, — одобрил Татев, и они вдвоем принялись гадать, от чьего имени отправить грамотку и каким путем отправить гонца, чтобы Девлет непременно поверил — и впрямь ратник скачет с севера.

Придя к выводу, что лучше всего писать от имени самого Арцимагнуса Христиановича,[Имеется в виду датский принц Магнус (1540–1583) — союзник Иоанна IV и младший брат датского короля Фредерика III. До 1577 г., пока у Фредерика не родился сын, Магнус считался наследником датского престола.] ибо он там главнокомандующий, они решили заставить писать текст меня. А кого еще? Я же фрязин. С трудом удалось отбиться, доказав, что с русского языка толмачи у Девлета отыщутся, а вот с датского — навряд ли. Да и не мог датский принц, командуя русскими войсками, писать русскому же царю на своем языке. Явное неуважение к государю! Поправку приняли, но сочинять текст все равно заставили меня, и настоял на этом уже Татев, заявив, что я, как иноземец, отпишу «гораздо инако» и тогда оному поверят. Вообще-то мудро — иной стиль, как ни крути, сам по себе есть лишнее доказательство.

Заминка случилась только один раз, когда нам всем стало ясно, что ожидает самого гонца.

— За святую Русь муки приять — на том свете в райские кущи попасть, — несколько смущенно буркнул Татев и… покосился на меня.

Взгляд мне не понравился. Я понимаю, рай и все такое — оплата высокая, однако захотелось пожить еще немного. И потом — а как же Маша?! Выручил Воротынский.

— Константин Юрьич больно умен, — заявил он, тоже поняв, что означает взгляд Петра Ивановича. — Его засылать все одно что телушку на козу менять. Неча. Я иного молодца сыщу…

Кстати, я потом смотрел карту, видел, где мы стояли, где находились остальные полки, откуда вынырнули вначале передовые разъезды, а потом и основные полки Девлет-Гирея, и пришел к выводу, что Михайла Иванович был одновременно и прав, и не прав. Тупо, лоб в лоб, учитывая количество врагов, нам крымчаков было и впрямь не одолеть — не та численность. Опять же лучшая защита — нападение. В этом Воротынский был прав на сто процентов.

Неправ же в другом. Один засадный полк ничего бы не решил. Ближайший лес был и впрямь далековато. Но вот если поставить в разных концах две засады и одну из них, числом поменьше, бросить в атаку чуть раньше, то тут… Да, ребят вырезали бы подчистую, но зато они стянули бы на себя все татарские силы, и тогда, выждав нужное время, в атаку пошла бы настоящая лавина — мощная, яростная, сметающая все на своем пути. И Девлет бы не устоял. Тем более что он стратегом не был и не тянул даже на уровень Мамая или Тохтамыша, не говоря уж о Батые, Чингисхане или этом, как его, «барсе с отрубленной лапой».[Имеется в виду Субудай-багатур, знаменитый полководец Чингисхана, одержавший за свою жизнь массу побед, в том числе — увы — и близ реки Калки над южно-русскими князьями. «Барсом с отрубленной лапой» его прозвали за то, что его правая рука после тяжелых ранений, полученных в юности, не действовала, так как мышцы на ней были разрублены.]

Не думайте, что я хвалюсь. Каждый второй на моем месте придумал бы то же самое. Местность, на которой мы стояли, иного просто не позволяла, и особого выбора не имелось.

А наш разговор с князем накануне боя возымел лично для меня весьма важное значение — благодаря ему я выжил. Не знаю, вспомнил ли он обо мне, если бы не та беседа в шатре, а если бы даже и вспомнил, то навряд ли предпринял какие-нибудь дополнительные меры предосторожности, а тут…

Начну с того, что место, которое он мне определил, как я потом понял, было относительно спокойное. Полностью безопасных мест в таких сечах конечно же не бывает, но располагалось оно не на самом острие удара, который Воротынский, невзирая на приказ Бельского, все-таки наметил для своего полка. Нет, он не собирался впрямую нарушать распоряжение главнокомандующего. Будучи военной косточкой, князь прекрасно понимал, что если каждый начнет орудовать сам по себе, как бог на душу положит, то тут и впрямь недалеко до беды. Но есть буква приказа и есть дух приказа, а это разные вещи. Иногда совершенно противоположные. И можно дословно исполнить приказ, но в то же время не выполнить того, что он подразумевает.

Например, сказали тебе выстругать доску. Это буква приказа. Все четко и ясно. Подразумевается, чтобы она была гладкой и без заноз. Это дух. Ты выстругал, но от неумения занозистые места все равно оставил. Или так постарался, что от ее первоначальной толщины осталась только треть и в половицы она уже не годится — провалишься. В результате буква вроде бы соблюдена, а дух — увы.

А можно поступить таким образом сознательно, если ты, разумеется, уверен в собственной правоте. Как Воротынский, решивший не отсиживаться в обороне, а навалиться так, чтобы татары дрогнули и подались назад, и уж тогда приказ Бельского об обороне отпадал сам собой, хотя и подразумевалось — отбился и стой дальше на месте, вперед не ходи, жди новую атаку.

Но это я понял потом, а вначале, поставленный в десяток все того же Пантелеймона, был откровенно предупрежден старым воякой:

— Ты, Константин Юрьич, того… Сказывал наш князь, что ты лихой рубака, но в сече шибко вперед уж не лезь, а то весь десяток наш с тобой поляжет.

Я от неожиданности даже слова не мог сказать. С каких это пор я стал лихим рубакой и почему Михайла Иванович так решил? Опять же при чем тут я и остальной десяток? Какая взаимосвязь? Если в бою гибнет один человек, то это же не означает, что его соседям уготована та же участь. Битва есть битва, а в ней бывает всякое. То, что меня завалят одним из первых, — скорее всего, мастерство у меня не ахти, но почему после моей гибели полягут остальные?

Я изумленно уставился на Пантелеймона, а тот, немного поколебавшись, все-таки выдал предписание Воротынского: «В бою глаз с фрязина не спускать, страховать, и вообще, если с ним что-то случится, спрос с прочих будет по полной программе». Слова, естественно, были другие, но за смысл ручаюсь.

Потому-то в бою у меня особого напряга и не было — страховали меня отменно, с двух сторон, да еще старались чуть оттеснить моего коня своими. Не скажу, что мне вовсе не удалось показать свою «богатырскую удаль» — помахал я сабелькой изрядно, хотя зачастую бестолково, поскольку большая часть моих и без того достаточно скромных навыков оказалась пшиком. И даже не потому, что они были приобретены в ходе учебы, а не настоящей драки, чтоб насмерть — ты или он, а третьего варианта не предвидится.

Это, конечно, тоже имело значение. Учеба, как ни крути, игра, и ты точно знаешь, что в самом худшем случае у тебя от пропущенного удара заболит шея или появится синяк на плече. Настоящий же бой — совсем иная психология. Он — сама жизнь, а она в те времена была суровой и беспощадной к неумехам типа меня. И поменять эту психологию игры — подумаешь, пропустишь один удар — удается не всем. Некоторые… не успевают.

Но тут было и еще одно. Я учился, стоя на своих двоих, в пешем бою, зная, что сейчас надо отпрыгнуть назад и чуть вбок отклонить корпус, а теперь выпад вперед и соответственно толчок левой ногой, а правая встает для устойчивости немного наискось, и корпус опять же вбок.

Конный бой — совсем иное. С корпусом понятно. Там все как и прежде: двигай — не хочу. А вот с прыжками вперед и назад, вправо и влево — значительно хуже. Это я понимаю, что надо отпрыгнуть или, наоборот, сделать шаг вперед или отступить, а вот лошадь… Кстати, конь, которого мне подвели перед боем — это уже во-вторых, — оказался очень умный. Из настоящих боевых, то есть обученный. Наверное, Михайла Иванович позаботился, чтоб в боевой паре кто-то один имел на плечах голову. Но даже обученный конь нуждается в умной и своевременно поданной команде всадника. Нет ее, и он остается на месте, а вот командовать им я не умел.

Хотя был один момент, когда сплоховал находящийся слева остроносый (или специально так поступил — до сих пор не знаю) и на меня навалились сразу двое. Над моей головой одновременно взметнулись две кривые татарские сабли, я растерялся, не зная, что делать. Еще бы чуть-чуть, и все — хана, трендец, капут и финиш.

Так вот тогда как раз мой конь — что значит боевой — спас мне жизнь. Он как-то по-змеиному изогнулся и вцепился в шею одного из татарских жеребцов. Или кобыл. Неважно. Гораздо важнее другое — удар саблей пришелся в пустоту, а я, от неожиданного маневра своего саврасого потерял равновесие в седле и почти упал, так что второй клинок тоже просвистел мимо.

Кстати, потом Пантелеймон с восторгом взахлеб рассказывал об этом эпизоде, и в его изложении выходило, что я не только отчаюга, но еще и сижу на коне, яко влитой и сросся с ним, ибо он вот так вот, как я, нипочем бы не сумел сделать и такого мастерства не проявил бы.

На самом деле мастерство, точнее отчаянную попытку удержаться и не свалиться на землю, я проявил позже, когда свесился набок и с ужасом уставился на конские копыта, мелькавшие со всех сторон в весьма опасной близости. И саблей я махнул, когда все-таки выпрямился, по той же причине, восстанавливая равновесие, а получилось удачнее не придумаешь — прямо по гладко выбритой, смуглой, словно слегка обжаренной голове. Это был мой второй по счету. Или третий? Нет, третий, совсем юный, почти мальчик, попал под мой клинок чуть позже.

Зато первого я запомнил на всю жизнь. Очень колоритная внешность, а на голове вместо головного убора какая-то чалма. Он еще все время визжал что-то нечленораздельное. Мы прикончили его вдвоем все с тем же остроносым, и, честно говоря, главная заслуга была Осьмуши. Я только нанес завершающий удар, неумело, как придется, воткнув саблю в его живот, а он отбить мой корявый удар не сумел, скованный яростной рубкой с остроносым.