Торги на хлебной бирже, лениво стартовавшие с девяноста копеек за пуд, через неделю напоминали пчелиный улей: заявки на продажу по цене полтора рубля разлетались как куличи в Пасхальное Воскресенье.

Базарные диалоги не отличались особым разнообразием:

— Степан, купон будешь брать? Весь обоз возьму.

— И почем за пуд даешь?

— По девяносто пять копеек.

— Тебе, Мирон, не сюда надо, а в птичьи ряды. Там курей много — вот их и смеши.

— Побойся Бога, земляк, хорошая цена… Э-эх, где наша не пропадала — рубль дам!

— Купцы Черниковы рупь и десять копеек дают. И за подвоз — особо.

— Так сколько ты хочешь, бисово отродье?!

— Рупь и тридцать копеек.

— Держи купон — забираю.

Накрыв хлебные регионы Российской империи, волна, продолжая набирать обороты, покатила обратно в Европу. Заголовки газет пестрели прогнозами голодной зимы. Паника нарастала… Зерна не было!!!

* * *

Самара. 25 сентября. 1896 год

В известной самарской ресторации собирался в основном деловой и чиновный люд губернской столицы. В обеденное время переполненный зал разделялся по интересам: в левой, солнечной стороне, окнами выходившей на центральную улицу, собирались купцы и промышленники, в правой — вели чинные беседы судейские и биржевики.

Очень редко встречались столики с беззаботными студентами — цены в ресторации кусались. Немногие могли позволить себе и отдельные кабинки. Одна из них была забронирована главой торгового дома «Н. Е. Башкиров с сыновьями».

— И откель он только взялся, бисов сын? — пробурчал, с натугой отломив ногу прожаренного гуся, старший Башкиров.

Дородный, багроволицый мужчина, одетый в светлую тройку добротного немецкого сукна, был одним из самых богатых людей Поволжья.

— Да бог его знает, Николай Евстрафьевич. — Собеседник Башкирова, не менее известный самарский мельник Шадрин, нацелился на оставшуюся ляжку. — Вроде бы из Уфимской губернии…

Худощавый, с острым носом и глубоко посаженными глазами, он мало чем уступал своему сотрапезнику в хитром искусстве торговли зерном.

— У меня на мельницу за три дня сто подвод всего зашло? — невнятно сказал Башкиров, вытирая салфеткой лоснящиеся от гусиного жира губы. — Да и у тебя, Александр Фролович, чай, не больше?

— Да откуда большему-то взяться? — Огорчение в голосе не мешало увлеченно разделывать копченую стерлядку. — Весь хлеб, чтоб им пусто было, под себя загребли.

— Не сиделось ему у себя, вылез на свет белый из своей берлоги, — продолжал жаловаться Николай Евстрафьевич, не забывая, впрочем, наполнять фужер дорогим испанским вином. — Чай, не мальчик уже.

— Так, по слухам, не он хозяйствует, — поделился сведениями Шадрин, наливая из того же графина, — а младший — Дениска.

— Да-а, хороший волчонок подрастает. — Башкиров ловко подцепил с блюда скользкого угря и окунул прямо в соусницу. — Ну ничего, скоро зубки-то подвыбьем…

Этой осенью у извечных соперников появился общий интерес: высокая цена на зерно не оставляла простора для привычных спекуляций, да и для собственных мельниц хотелось закупаться подешевле.

После того как открылись первые хлебные базары, неожиданно проявилась нерадостная картина: без того невеликий урожай почти вполовину был скуплен уфимским купцом Черниковым. И, что самое плохое, он явно не торопился его продавать. Цена на бирже взлетела до двух рублей за пуд и стремилась дальше.

Маклеры Калашниковской биржи, что в Петербурге, слали панические телеграммы — горели контракты с чухонцами и остезейскими немцами. Стоял фрахт по Волге, и владельцы барж грозились штрафами.

И вот неделю назад пришла первая хорошая новость — покупщики все-таки смогли набрать необходимый объем для горящих экспортных поставок. Осталось только перевезти его на баржи. Сегодня, скрашивая превратности купеческой судьбы сытным обедом, купцы ждали первого хлебного обоза…

В кабинет ввалился взмыленный приказчик Башкирова:

— Хозяин, подвод нема!

— Ты что несешь, дурень, как это — нема?

— Крестьянские Черниковым возят, а артельные не едут.

— То есть как не едут?

— Говорят, что арендованы уже. Но сами стоят — мух от лошадей отгоняют.

— Все артели?!

— Все, хозяин, до единой!

— Так перекупи, идиот!

— Сказывают, что штрафы большие в договоре прописаны. Если заплатим — то поедут…

Купцы переглянулись. В обычные годы урожай перевозился неспешно — по мере надобности. Но и тогда проблемы с транспортом возникали периодически: хлеб был не единственным товаром, требующим перевозки. В этом же году урожай оказался востребован весь. И сразу.

Вслух можно было ничего и не говорить: волчонок нанес удар с самой неожиданной стороны.

— Сколько штраф?

— Тридцать копеек с пуда. И семь — за сам подвоз…

* * *

На Калашниковской бирже появился новый хлебный экспортер — торговый дом «Черников и сын». По слухам, ходившим в финансовых кругах, на зерновой спекуляции дерзкие новички заработали около десяти миллионов рублей.

В петербургском «Биржевом вестнике» вышла разгромная статья известного журналиста Северского, клеймившего хлебных спекулянтов, наживающихся на крестьянском труде. Имя Дениса Черникова шло первым в списке.

Светские модницы забрасывали редакцию «Вестника» письмами, требуя адрес новой известности.

Юлия Рябушинская получила нагоняй от дяди за долгую отлучку и приглашение на званый ужин для Дениса.

Глава шестая

Москва. 15 апреля. 2009 год

Первый заместитель Председателя правительства СССР Григорий Явлинский заявил, что карточная система на хлеб в ближайшее время будет отменена.

Газета «Правда»

* * *

Петербург. 22 февраля. 1897 год

Невский проспект. Доходный дом

Восемьдесят один… хлопок… восемьдесят два… хлопок… восемьдесят три… хлопок… Все, на сегодня хватит. Денис закончил отжиматься, огорченно посмотрел на сбитые костяшки — деревянный пол отличался от резинового покрытия привычного спортзала не в лучшую сторону — и направился в ванную комнату. Контрастный душ, обтереться докрасна — теперь можно и позавтракать.

Конец ознакомительного фрагмента