— Твои все целы?

Грубое обветренное лицо атамана помрачнело, а рука непроизвольно потянулась к сабле — из его десятка в седлах осталось четверо запорожцев.

— Еще двое догоняют, — показал Семен на приближающихся всадников.

К отряду неспешной рысью подскакали Лисица и Палий. Данила потерял в пылу схватки свою шапку и сейчас, болезненно сморщившись, растирал пятерней затылок.

— Ранен?

— Татарская стрела на излете подрезала подпругу, — пояснил его товарищ атаману. — На полном скаку об земь сыру сверзился.

— Який же он казак, неже скаче как баба? — недовольно спросил Лузга.

— Ты хлопца попусту не хай! — вступился за друга Лисица, побелев от обиды. — Конь провалился в нору и припал на копыта. Даже черт не удержится в седле.

— Молод еще на старших голос повышать! — приструнил его Нестор. — Нас Семен крепко выручил, за что поклон ему низкий.

— Коль не нашего полку, то иди себе к волку, — пробурчал себе под нос Лисица.

Переяславец подозрительно посмотрел на него, словно услышал сказанное, но промолчал. Повернувшись к Нестору, он спросил:

— Посеченных сами подберете?

Дождавшись молчаливого кивка побратима, он махнул рукой своим казакам и, залихватски свистнув, ускакал прочь, оставляя за собой клубы пыли.

Незамаевцы возвращались в Кош, ведя за собой в поводу лошадей с печальным грузом. Ехали молча, полностью погруженные в нерадостные думы. Кто-то скорбел о погибших товарищах, а кто-то вздыхал о нелегкой судьбе родных, чужой волей угнанных на чужбину. Лисица сжал коленями бока лошади и в два скачка поравнялся с Данилой, болезненно растирающим виски.

— Зашибся, брат? — участливо спросил он.

Палий отрицательно покачал головой и неохотно пояснил:

— Чудное мне примстилось в беспамятстве.

Лисица с любопытством взглянул на товарища, но, не дождавшись продолжения, настойчиво потребовал:

— Сказывай, не тяни рогатого за хвост!

Данила задумчиво потеребил чуб и начал рассказ:

— Блазнилось, что лежу я в палатах белокаменных, неведомых, а кругом чужеземцы пришлые, ни на кого непохожие. То ли нехристи, то ли аспиды грешные. Облачены в платья одинаковые, белые, что мужики, что бабы, а в руках железки блестящие. И режут они меня ножами острыми под яркими свечами…

Он замолчал ненадолго и внимательно посмотрел на Бояна. В живых глазах товарища не было и намека на насмешку, только сосредоточенная серьезность. Данила продолжил:

— Потом я памяти лишился…

— Здесь или там? — немедленно последовал уточняющий вопрос.

— Не знаю, — пожал плечами Данила. — Но очнулся оттого, что гладит меня по щеке Златка, смотрит так нежно и говорит ласковыми словами… только речь ее непонятна. Про кукушку сказывала и что искала она меня…

— Характерник ты, брат! — авторитетно заявил Лисица. — Будет у нас теперь свой колдун в десятке.

— Думаешь? — недоверчиво спросил Палий.

— А то ж? Ты судьбину свою зрил, а дивчина на подмогу тебя звала.

Бросив быстрый взгляд на сомневающегося товарища, он с жаром принялся доказывать:

— Байда из Леуштовского товариства в падучей всегда кажет, кто от пули падет, а кто от пики басурманской. Может от сабли заговорить и воду в солончаках отыскать. Колдун ты, брат, даже не сомневайся!

— И что теперь делать? — озадачился Данила.

— Радоваться! — безапелляционно отрезал Лисица. — Вспомни: ты в Коше седьмой год уже, сколько раз в поход ходил, и на ляхов, и на османов, а до сих пор ни одной царапины. И сегодня стрела татарская тебя миновала. — Чуть подумав, он весомо добавил: — И конь твой уцелел.

Последний довод в устах товарища почему-то прозвучал с особой убедительностью. Память вернула молодого казака в давнее прошлое, когда, похоронив родного батьку, запоротого до смерти рязанским помещиком Надыйкиным, он подпалил хозяйскую усадьбу и бежал в Запорожскую Сечь. Став лихим рубакой, Данила часто терял в набегах товарищей, но сам, словно и впрямь заговоренный, ни разу не был ранен.

В словах Лисицы был определенный резон, но смущало одно обстоятельство: как воспользоваться неведомым искусством характерника, молодой запорожец не знал. Из раздумий его вывел легкий толчок — острый носок турецкого сапога неосторожно поддел правое стремя. Подъехавший Ляшко положил руку на плечо Данилы и спросил:

— О чем шепчетесь, други?

Ясновельможный пан гордо покачивался в седле и взирал на своих товарищей с усмешкой. Пыл прошедшей схватки еще не исчез из голубых глаз, а смолисто-черные усы воинственно топорщились.

— Палий — колдун! — поделился новостью Боян. — Будет клады искать и пули отводить.

— Матка боска! — изумленно вскинулись густые брови. — Что ж ты раньше-то молчал?

Данила неодобрительно покосился на развеселившихся запорожцев и отрезал:

— Хватить лясы точить! Хуже баб базарных.

В Сечь добрались в полдень. Маленький юркий казак со смешным прозвищем Ласка встретил их при въезде:

— Нестор, курень сходку собрал. Поход на Низ объявлять будут.

— И атаман согласен? — поразился десятник.

Куренной атаман Мирон Крысь не был в большом почете у Незамаевского товарищества. Бывший писарь ревизион-коллегии,[Р е в и з и о н-к о л л е г и я — центральное государственное учреждение в России, осуществлявшее контроль за расходованием средств бюджета в центре и на местах. Действовала с 1717 по 1788 г.] попавшись на казенном воровстве, спешно бежал в Сечь, заметая следы. С Дона сдачи нет! За короткий срок хитрый и изворотливый Мирон добился теплого места в войсковой канцелярии и доверия кошевого атамана. Посулами и подкупом, опираясь на поддержку казацкой старшины, он получил и должность куренного атамана, но в набеги ходить не любил и отправлял вместо себя наказного. Старые казаки роптали и на ближайшей раде собирались переизбрать хитрована.

Остатки сторожевого разъезда приблизились к бурлящему гневными выкриками майдану.[М а й д а н (укр.) — площадь.] На высоком крыльце, в окружении ближников красовался в дорогом бархатном кунтуше[К у н т у ш — старинная украинская и польская верхняя мужская одежда в виде кафтана с широкими откидными рукавами.] Мирон. Величав куренной атаман и суров. Серые глаза жестко и цепко следят из-под нависших бровей, а широкая ладонь поглаживает рукоять кривой дамасской сабли. На крепкой шее с трудом сходятся белые воротнички, застегнутые золотой запонкой. Не казак — пан!

— О чем толковище, Иван? — Нестор тронул за рукав зипуна вислоусого хорунжего.

— Товариство требует поход, но Мирон против, — презрительно плюнул на землю бывалый казачина.

— Шо кажет?

— Брешет — войсковая казна пуста.

Словно услышав их разговор, из толпы донесся ехидный вопрос:

— Батько атаман! Может, у султана турецкого дозволенья испросим? Полон из неволи выручать?

— Я вам розумным языком повторяю: вернется гетман из Московии и сам решит, быть походу или нет. Одним куренем ворога не одолеть.

— Ханские чамбулы[Ч а м б у л — конный отряд у татар.] скоро в Кош будут заходить, как к себе в сейбан![С е й б а н — большой шатер.] — выкрикнул Нестор. — Не окоротим их, сами под ярмом окажемся.

Мирон бросил на своего десятника неприязненный взгляд и, засунув руки в карманы широких шаровар, жестко сказал:

— Чем людей в походе кормить будешь? Порох покупать на что? В казне ни гроша.

Нестор упрямо выдвинул подбородок и, насупившись, угрюмо спросил:

— С прошлого похода одних гиней двести монет добыли. И товара несчетно. Может, леший спер? Или мыши съели?

Дружный хохот запорожцев поддержал авторитетного десятника. Стоявший рядом хорунжий негромко добавил:

— Атаману пышки, казакам шишки.

Куренной молча разглядывал кончик сафьянового сапога и отвечать не торопился. Выдержав паузу, он, не отрывая взгляда от земли, бесстрастно промолвил:

— Баешь, гиней полно? И рухляди заморской? Решил проверить, как батька за хозяйством следит? Добре, будет по твоему. — И, резко обернувшись, гаркнул: — Недаш, книгу тащи!

Войсковой казначей шустро скрылся в дверях. Лица запорожцев потускнели — тягаться в хитрых подсчетах с бывшим писарем было занятием бесполезным. Через минуту с толстым гроссбухом в руках вернулся запыхавшийся Недаш — старый обещник[О б е щ н и к — сообщник, товарищ.] атамана по кошевой канцелярии.

— Палий! — Волосатый палец уставился в молодого казака. — Поди сюда!

Данила приблизился и вежливо поздоровался:

— Поклон тебе, батько.

Холодный тон в голосе и лед в глазах не соответствовали учтивому обращению. Но Мирон не обратил на это никакого внимания:

— Ты счету обучен — проверяй! Из казны ни медяка не вкрадено, все на требы куреня пошло.

В его голосе послышалась явная издевка. То, что молодой казак в помещичьих холопах вел учет оброка, роли никакой не играло — слишком велика была разница в знаниях. Данила нерешительно оглянулся на примолкшую сходку и осторожно взял книгу в руки.

— Вот здесь смотри! — Атаман небрежно ткнул в предпоследнюю страницу, исписанную мелким забористым почерком. — Вся цифирь по последнему походу: что добыто и сколько трачено.

Палий глубоко вздохнул, сосредоточенно наморщил лоб и медленно зашевелил губами, с трудом продираясь сквозь неровные строки. Запорожцы с отрешенной безнадегой следили за процессом — исход был ясен заранее. Мирон присел на ступеньки крыльца и с насмешкой наблюдал за казаком, бережно переворачивающим последнюю страницу. Остатки слюны с пальца Данила аккуратно обтер о шаровары и продолжил водить им по цифрам.

— Все проверил? — с неприкрытым сарказмом поторопил его атаман.

Молодой человек поднял голову и спокойно встретил ехидный взгляд куренного. Вопрос, который он задал, возник в голове помимо воли и заставил сходку обменяться настороженными взглядами. Боян Лисица при этом радостно подмигнул и врезал локтем в бок меланхолично жующему собственный ус ясновельможному пану. Вопрос был задан ровным бесстрастным тоном и безмолвно повис в воздухе, так и не дождавшись ответа:

— Если вести счет по-твоему, батько атаман, то трех гиней не хватит на чарку горилки в шинке хромого Ратмира. — Оглядев затаивших дыхание казаков, Данила негромко добавил: — Кросс-курс[К р о с с-к у р с — обменный курс двух валют, установленный через курс каждой из них к третьей валюте.] при конвертации[К о н в е р т а ц и я — преобразование ценных бумаг одного типа или категории в ценные бумаги другого типа или категории.] испанских дублонов в польские злотые как считал?..

Глава 2

— Сколько хочешь? — сытно рыгнув, спросил мурза[М у р з а — аристократический титул в тюркских государствах, в частности в Крымском ханстве.] Кель-Селим.

— Десять тысяч акче, — быстро ответил ногайский бей Саид-Ахмед. Вытерев рукавом застывший бараний жир с куцей бороденки, он тут же уточнил: — За каждую.

Крымский купец бросил оценивающий взгляд на две стройные фигурки, испуганно прижавшиеся друг к другу в дальнем углу войлочного шатра, и с сожалением произнес:

— Аллах помутил твой разум, несчастный. Двести золотых за тощую гяурку?

Ногаец неторопливо запустил пальцы в котел, зацепил горстку плова и ловким движением бросил ее в рот. Хитро прищурившись, он заявил:

— В Кефе[К е ф е — турецкое название современной Феодосии, которая в Средние века была одним из главных турецких портов на Черном море; здесь находился крупнейший в Северном Причерноморье невольничий рынок.] продашь по тысяче. Черненькая украсит любой гарем, даже султанское ложе.

Мурза задумчиво почесал подбородок и поманил пальцем одну из девушек. Пленница и впрямь была хороша. Изящна, крутобедра, с гордо поднятой головой. Обхватив себя руками за хрупкие плечи, она со страхом и вызовом смотрела на степняков своими большими черными глазами. Кель-Селим восхищенно цокнул языком и, легко поднявшись с кошмы, раскрытой ладонью приподнял подбородок невольницы. Девушка не замедлила вцепиться зубами в палец.

— Отродье шайтана! — зашипел от боли мурза и отвесил пленнице сильную пощечину.

Ногаец испуганно перехватил руку крымчака:

— Товар испортишь! Плати и делай с ней что хочешь, а пока не смей трогать!

Упавшая на землю невольница лежала без чувств. Подол малинового ситцевого сарафана задрался, обнажив стройные ноги. Бросив похотливый взгляд, Саид-Ахмед облизнулся и осторожно ткнул ее в бок носком сапога:

— Поднимайся!

Не дождавшись ответа, бей подхватил бурдюк с айраном[А й р а н — молочный напиток; приготавливается из катыка (йогурта), разведенного на треть холодной кипяченой водой.] и плеснул ей в лицо. Девушка медленно открыла глаза, с недоумением огляделась вокруг и слабым голосом произнесла:

— Где я?

Злобно взглянув на мурзу, ногаец торопливо спросил у нее:

— Как тебя звать, помнишь?

— Нет.

Пленница застонала и принялась ожесточенно растирать себе виски. Бей вопросительно посмотрел на ее подружку.

— Златкой кличут, — испуганно сообщила светловолосая красавица. — А меня Лесей.

Саид-Ахмед раздраженно отмахнулся от нее рукой и повернулся к Кель-Селиму. Хищно раздув ноздри птичьего носа, он с едва скрываемой угрозой потребовал:

— Плати!

Мурза, насмешливо сверкнув жабьими глазами, презрительно сплюнул:

— Негодный товар подсунуть хочешь? Одна без памяти, а другая калека… — Бритый до синевы череп качнулся в сторону Леси. Синеокая пленница, дрожа всем телом, баюкала опухшую руку.

Ногаец насупился и нехотя пояснил:

— Мои нукеры перестарались. Ничего страшно — в Кефе любой лекарь вылечит.

— А кто за лечение будет платить? Сам заплатишь?

Таких денег Саид-Ахмет не видел уже давно — последний набег оказался самым удачным за истекший год. Бессильно скрипнув зубами, он начал осторожный торг:

— Триста золотых за обеих.

— Двести пятьдесят, — растянул змеиные губы в победной усмешке мурза, внутренне торжествуя. Ногаец прав: гяурки безумно хороши, и гелир[Г е л и р — доход, прибыль.] ожидался неплохой. Благословенные времена, когда за прекрасных невольниц платили золотом по весу, давно миновали, но спрос все равно оставался велик.

— В китабет какую сумму запишем?

Помимо ханского сбора была еще и пошлина — хумс, шариатский налог с добычи. Его еще называли долей имама, и равнялся он одной пятой от стоимости невольника. Дань брала кефинская таможня.

— Запишем как есть. Я не хочу, чтобы какой-нибудь нечестивый сын осла и верблюдицы донес кадиаскеру.[К а д и а с к е р — главный войсковой судья.] — Ехидно ощерившись, ногаец с неприкрытым злорадством посмотрел на мурзу. Ему, потомку славного, но обнищавшего рода, приходилось вести торг, словно купцу-иудею.

Кель-Селим молча проглотил оскорбление, выложил кошель с золотом и махнул своим охранникам. Подхватив невольниц, они вышли из шатра, где их дожидались крытые повозки, обитые изнутри мягким войлоком. Ценный груз требовал бережного отношения. Степняки дружно взлетели в седло, свистнула камча,[К а м ч а — нагайка, плеть или кнут.] и маленький караван тронулся в дорогу. По Муравскому шляху, тропою слез, через Перекоп. В Кефе, главный невольничий рынок Крымского ханства.

Степная пыль проникала через щели, оседала на волосах и пыталась забраться в рот, затрудняя дыхание. Пленницы ехали молча, обнявшись, изредка всхлипывая и размазывая грязные потеки слез по лицу. Тягостная тишина прерывалась лишь скрипом колес и глухим стуком копыт по глинистой дороге. Когда повозка в очередной раз подпрыгнула на кочке, Леся болезненно вскрикнула и сквозь слезы с тоской в голосе молвила:

— Вкрай погано, подружка. Казаки гонитву прекратили. Теперь продадут нас в Туретчину.

Златка грустно посмотрела на нее и тихо ответила:

— Дай бог, чтобы не грекам продали. У них долго не протянешь.

— Рука болит, — горестно пожаловалась подружка.

— Хочешь гляну? — неожиданно для себя предложила Златка и, не дожидаясь ответа, осторожно взяла опухший локоть в руки.

Рассветное солнце с трудом пробивалось сквозь плотный полог, создавая небольшой полумрак в повозке. Златка аккуратно ощупала пальцами больную руку и внезапно указала пальцем в потолок кибитки:

— Дивись, что там!

Подруга вскинула голову наверх и охнула — вывихнутый сустав со щелчком встал на место. Минуту спустя она удивленно поделилась:

— Не болит! — и тут же подозрительно прищурилась: — Ты ведьма?

— Не знаю, — безразлично пожала плечами Златка. — Примарилось мне умение. Когда басурманин ударил, в голове спалахнуло все, голоса дивные явились. Именами разными звали.

— Расскажи, будь ласка! — вспыхнула любопытством Леся.

— Отстань, не до того! — с надеждой прислушалась к голосам снаружи Златка.

Громкая перебранка, доносившаяся с тракта, вскоре затихла.

— Чумаки[Ч у м а к и — украинские торговцы или возчики, которые в XVI–XIX веках отправлялись на волах к Черному и Азовскому морям за солью и рыбой, развозили их по ярмаркам, а также занимались доставкой других товаров.] то, — пренебрежительно махнула рукой Леся. — За солью в Крым едут.

— И не боязно им?

— Купцов не трогают, у них ярлыки ханские, охоронные, — пояснила подруга.

— Ох, горюшко лихо! — закручинилась Златка и взмолилась: — Данилушко, сокол мой ясный, приди на допомогу.

— Дождешься, як же, — вздохнула Леся.

— Може, выкупят нас?

— Ты бачила, сколько грошей за нас татарину отсыпали? Откуда у казака таким взяться?

Вопрос остался без ответа. Подруги вновь замолчали, погрузившись в нелегкие думы и покачиваясь на неровностях дороги. Кибитка сильно накренилась и обо что-то ударилась, едва не перевернувшись. Златка тихонько вскрикнула и вновь принялась растирать пальцами виски. На молчаливый взгляд подружки она ответила твердым голосом. Фраза неожиданно всплыла сама собой, откуда-то из глубин сознания, и прозвучала с явственной угрозой:

— Ладно, уроды! Вы еще не знаете, с кем связались!

— Ты о чем? — испуганно прошептала Леся.

— Выкупят нас! — убежденно произнесла Златка, не обращая внимания на недоверчивый взор подруги. — И гроши найдут!..

* * *

Кефе встретила соленым морским ветром, золочеными шпилями минаретов, блестящими в лучах заходящего солнца, и заунывным пением муэдзинов. Караван-сарай, где встал на ночлег мурза, находился в румском квартале портового города, и местные цирюльники-греки тут же занялись невольницами. В деревянных бадьях, наполненных горячей водой, отмывалась степная пыль, нежная кожа красавиц натиралась дорогими арабскими маслами, а изодранные сарафаны сменили воздушные шелковые наряды. Утром ценный товар был выставлен на рынок.

Секретарь французского посла в Блистательной Порте, молодой человек, одетый по последней парижской моде, с нескрываемым интересом разглядывал двух красивых девушек, стоящих в самом центре невольничьих рядов. Участившиеся в последнее время набеги снизили цены на живой товар, в изобилии имеющийся на рынке, но около этих пленниц собралась приличная толпа. Торг шел нешуточный.

Ив Костилье присматривал очередную одалиску для своего патрона, барона де Тотта. Официальный Версаль привычно не обращал внимания на мелкие шалости своих дипломатов, хотя расходы на наложниц шли по статье подкупа чиновников. Молодой франт решительно протиснулся сквозь толпу, тронул за рукав своего старого знакомого и учтиво поздоровался: