— Коней у тебя хотели прикупить, уважаемый бей, — простодушно заявил Данила, не обращая внимания на изумленно хмыкнувшего атамана. — Половина дружины скакунов лишилась…

«Грипп свинский», — едва не добавил он, но вовремя прикусил язык.

— А что случилось? — заинтересовался хозяин.

— Вода в колодце оказалась отравлена, — с неохотой пояснил казак. — Испили и пали замертво.

— Казаки? — туповато осведомился бей.

— Лошади, — хмыкнул Данила.

— Ай-вэй! — запричитал Юсуф-мурза, горестно покачивая головой. — Нет коней! В табунах молодняк сплошь и рядом, а справных скакунов са-апсем не осталось.

— Мы верим тебе, почтенный Юсуф-мурза, — сокрушенно промолвил Данила.

«Брешешь, собака!» — слышалось в интонациях. Бей оскорбленно вскинулся и быстро сказал:

— Могу поклясться на священном Коране! — Взяв в руки лежавшую на небольшом столике книгу, он пояснил: — Великий хан крымский готовит набег, и я сам с радостью купил бы несколько сотен голов. Хоть бы и ваших — тех, что уберечь смогли… — Почесав волосатую грудь, Юсуф-мурза с непритворным вздохом закончил: — С чем я на Молдову пойду?

Как ни странно, но бей не врал — поход готовился, и кони нужны были позарез. Но почему бы не продать втридорога гяурам, коль у них такая нужда? У соседей табуны тучные, с ними он всегда договорится.

— На Молдову? — недоверчиво переспросил Данила.

Бей молча кивнул.

«Эти вас научат кафель ровно класть!» — мелькнула злорадная мысль. Отбросив непрошеную гостью, Данила поднялся с ковра и небрежно сказал:

— Ну, нет так нет! Пошукаем в других улусах.

— Э-э… — всполошился хозяин, видя ускользающую из рук добычу, и поспешно сказал: — У других вы тоже ничего не найдете, они сами к походу готовятся.

Гонта переглянулся с Голубом, чему-то ухмыляющимся в седые усы. Молодой ногаец, до того скромно молчавший, торопливо поддакнул отцу, смешно надувая щеки.

— Это точно? — осведомился Данила. — Не бре… истину глаголешь?

— Клянусь! — важно кивнул бей, вытирая вспотевшие руки о парчовый халат.

«Маму забыл помянуть… любимого ишака и двоюродного дедушку», — язвительно вмешался невидимый голос.

— Значит, нет ни у кого коней? — еще раз уточнил Данила.

— Нет, — подтвердил Юсуф-мурза и многозначительно начал: — Но…

— Тогда купи наших, — перебил его казак и, заметив недоумевающий взгляд, пояснил: — Нам они теперь ни к чему, раз других раздобыть не сможем. А тебе пригодятся… — Чуть подумав, он вкрадчиво добавил: — Почему бы не выручить доброго соседа?

— Кхе-кхе… — закашлялся «добрый сосед», поражаясь коварству гяуров. Поздно он понял хитрую ловушку, расставленную молодым запорожцем, но попытку отбрыкаться все же сделал: — Зачем мне ваши кони?

«Ты идиот?» — едва не сорвался с языка невинный вопрос, но, вовремя спохватившись, Данила молча указал взглядом на Коран. Дальнейший процесс его участия уже не требовал, и, доверив ожесточенный торг опытному писарю, он вышел на свежий воздух. Через минуту к нему присоединился Гонта. Одобрительно хлопнув казака по спине, атаман ухмыльнулся:

— Ты, колдун, и с чертями в аду торг поведешь?

— Понадобится, поведу, — невозмутимо ответил Данила. Провожая взглядом босоногую мелюзгу, пытающуюся оседлать козла со спиленными рогами, он задал встречный вопрос: — Струги где будем брать, батько атаман?

— То не проблема, — пренебрежительно отмахнулся Гонта. — Недалече — полдня ходу — есть татарская деревушка. Там Гриня Черный свою флотилию в схороне прячет. У него и возьмем… — Выдержав паузу, с усмешкой добавил: — На время.

— А как устье пройдем? Там османские галеры на страже денно и нощно стоят.

— Ты, сотник, в морские набеги никогда не ходил? — догадался атаман.

Данила отрицательно мотнул головой.

— Камышами пройдем, — с некоторым сомнением в голосе пояснил Гонта. — Дождемся темной ночи и проскользнем. Чай, не впервой… То не беда.

— А в чем загвоздка?

— Как через пролив океанский проходить будем? Там охрана не чета турецкой — мышь не прошмыгнет… На тебя все надежа, колдун, авось сумеешь глаз отвести.

— Глаз не обещаю, — пробурчал Данила, — а вот зубы заговорить — это влегкую…

Через неделю, миновав Гезлев, на выходе из лимана казачьи челны атаковали мирного греческого торговца. Тактика захвата была тщательно отработана и незамысловата. Низкобортные запорожские струги жертва успевает заметить, лишь когда происходит нападение. Уложив мачты вдоль днища, казаки, подкравшись со стороны заходящего солнца, дружно взялись за весла, и спустя час все было кончено. Мирный торговец оказался двухмачтовым галиотом, переделанным под перевозку рабов. Трюмы его были пусты, если не принимать во внимание десяток напуганных полячек-невольниц.

Свежий морской бриз пытался сорвать пламя со смолистых факелов, скудно освещавших палубу захваченного судна, разбойничьим посвистом пели на ветру снасти и жалобно стонали на корме связанные моряки. Высокомерный грек-работорговец, в богато расшитом камзоле, холодным презрительным взглядом смотрел на запорожцев, без единой капли страха ожидая своей участи.

— Что с командой делать будем? — подошел Данила к еще не остывшему от схватки Гонте.

— Как что? — изумился атаман. — Грека и невольниц продадим татарам, а судно с моряками на дно.

— Ты что, батько? — ошеломленно спросил казак. — На чем далее поплывем, на стругах?

— Тьфу ты! — в сердцах сплюнул на палубу Гонта. — Привычка треклятая…

Данила понимающе кивнул — в набегах казаки брали лишь ценный груз, а команда галиота таковым не являлась. Еще раз окинув взглядом пленных, он встретился с насмешливым взором грека. Неожиданно откуда-то изнутри поднялась горячая удушающая волна. Подойдя вплотную к работорговцу, он негромко, едва сдерживаясь от нахлынувшей ярости, спросил:

— Сколько наших дивчин в рабство продал, купец?

Грек безмятежно пожал плечами: мол, что за глупые вопросы, бизнес есть бизнес, ничего личного.

— Лисица! — свистящим шепотом позвал Данила.

Верный десятник вынырнул из-за спины, словно ожидал команды. Сотник молча кивнул на грека. Недобро ухмыльнувшись, Лисица выхватил черкесский кинжал, скользнул к плененному купцу и деловито воткнул ему в живот. Резко дернув руку вверх, он цепко подхватил за шиворот скорчившегося от боли грека. Жалобный звериный вой пронесся над палубой, заставив умолкнуть причитающих моряков.

Вынув кинжал из раны, Лисица молча обтер его о купеческий кафтан, убрал в ножны и, ловко подхватив вывалившуюся осклизлую серую массу, одним движением забил ее в открытую глотку. Какое-то мгновение полюбовавшись своим творением, десятник одним ударом ноги отправил грека за борт.

— Не много воли взял, сотник? — хмуро осведомился Гонта.

— Команда послушней будет, — буркнул Данила, слегка ошеломленный расправой. — Нам еще плыть с ними.

— Ну-ну, — неопределенно пожал плечами атаман и повернулся к подбежавшему Забельскому: — Тебе чего, десятник?

— Батько, там казаки полонянок делят, — доложил запыхавшийся пан Ляшко.

Немая мольба за землячек виделась в глазах ясновельможного шляхтича.

— Дозволь, пан атаман! — молодцевато вытянулся сотник.

Неодобрительно хмыкнув, Гонта все же согласно кивнул — исполняй.

На корме галиота тем временем шел яростный дележ добычи. Войсковой писарь, уже успевший оприходовать купеческий сундук с серебром, с трудом отбивался от нападок запорожцев, требующих немедленного раздела наличности и — главное! — живого приза. Самые нетерпеливые уже тянули за руки испуганных полуобнаженных наложниц. Один из запорожцев — рыжий, с отвислой заячьей губой, — взвалив на плечо визжащую невольницу, под одобрительный хохот казаков направился с кормы.

— А ну, стоять! — рыкнул Данила, выразительно положив руку на эфес сабли.

— Что, сотник, понравилась девка? — глумливо ощерился рыжий, опуская польку на палубу. — Выбирай скорей, пока всех не разобрали.

— Я вспомнил тебя, казак. Это ведь ты в Умани насилил девочку, пока товарищи твои с ляхами рубились?

Казаки отозвались глухим ропотом. Рыжий, затравленно оглянувшись на мрачнеющих запорожцев, с вызовом ответил:

— А ты что, жидовку пожалел?

— Отпусти девку, — боднув взглядом, Данила угрожающе сказал: — Сдохнешь!

— А ты не пужай меня, колдун! С кем миловаться прикажешь, с тобой? А что… лицом пригож, кожей нежен, могу и приголубить. — Сделав похабный жест, казак отпустил полонянку и метнулся к связанным морякам. Выдернув за бороду рослого грека, он с ухмылкой предложил: — Коли девки тебе не милы, смотри, каков красавчик…

Продолжить он не успел. Бородатый грек извернулся, освободив руку из узла, выхватил из-за голенища казака засапожный нож и быстрым движением полоснул мучителя по горлу.

— Сдох, — ошеломленно выдохнул кто-то в толпе.

— Супротив колдуна, дурень лапотный, попер, — добавил другой голос.

Обведя внимательным взглядом примолкших казаков, Данила негромко позвал:

— Пан Ляшко…

— Здесь, пан сотник!

— Дивчин накормить, помыть… — При этих словах запорожцы грохнули дружным хохотом… — и спать уложить, — с улыбкой закончил он.

Провожаемый скабрезными шутками, Данила, обернувшись к Лисице, предупредил:

— Девок под охрану, моряков в трюм. С остальным утром разберемся. — На секунду задумавшись, привычно ляпнул: — Оно вечера мудреней.

Характерник не простой казак и слова должен произносить осторожно — взвешенно. Утро, как он и пожелал, оказалось мудреным: галиот взяли на абордаж «пираты».

Глава 12

Море было ласковым, летним. Оно мерцало золотистой дымкой восходящего солнца и лениво играло с утренним ветерком пенными барашками волн. Едва различимая прибрежная полоска причудливой нитью вытянулась вдоль горизонта. Звенели снасти, тоненько — испуганно! — отзывался судовой колокол, и гудели головы у запорожцев. Атаман Гонта излагал вновь прибывшим незадачливым «пиратам» свои сокровенные мысли. Излагал внятно, доступно и многоэтажно.

Нет, полковник, конечно, атаман авторитетный. И в рубке толк понимает, и любого краснобая за пояс заткнет. Слова знает, которые Лисица отродясь не слыхал. Молодой казак даже сощурился от удовольствия, услышав особо изощренную тираду.

Абордажная команда смущенно переминалась с ноги на ногу, дергая себя кто во что горазд: один теребил русый чуб, другой пытался оторвать собственный ус, а иные — безмятежно, привычно ковыряли в носу.

Наконец Гонта сипло рыкнул:

— Ну?!

— Дык, батько, — с опаской начал один из «пиратов», преданно выкатив единственный глаз; другой был скрыт под черной повязкой. — Тута… кажись… — шумно сглотнув слюну, он окончательно умолк, растерянно запустив пятерню в затылок.

— Оно ж, енто… — сокрушенно развел руками стоявший рядом разбойник: густобровый, с вырванными ноздрями и слегка шепелявящий при разговоре. — Не разумели…

И его ораторское искусство пропало втуне.

— Дык… енто, — передразнил их атаман, сплюнув на палубу. — Порубали б друг дружку, и что тогда?..

Слава богу, все обошлось — отделались легкими царапинами. Трое убитых матросов в счет не шли.

Спали казаки, дремал на предутренней зорьке уставший караул, когда сотня запорожцев Донского куреня на двух «чайках» незамеченной подкралась к беззащитному галиоту. Уже трещали первые выстрелы и сабли с радостным шипением рвались из ножен, когда боевой казачий клич, с двух сторон прозвучавший в утреннем сумраке, разом охладил буйные головы. Абордаж закончился внезапно, едва начавшись, — тяжелая длань атамана Гонты щедрыми зуботычинами развеяла возникшее недоразумение.

— Вожаков своих где потеряли? — продолжался допрос.

Дончаки мрачно переглянулись. Ответил одноглазый, угрюмо, со вздохом:

— Побили их, батько. Шляхта в сабли взяла. А кто спасся, те в кандалах имперских красуются.

Корабль тихо покачивался на волнах, словно баюкая пригорюнившихся запорожцев. Верхняя палуба трехмачтового судна, еще недавно напоминавшая растревоженный улей, погрузилась в молчание. Данила подошел к атаману и стал сбоку от него. Бросив на него мимолетный взгляд, Гонта вновь повернулся к «пиратским» вожакам.

— Пойдете с нами в страну заморскую?

Вопрос был задан в лоб — жестко, требовательно.

— А куда ж нам деваться-то, батько? — безразлично пожал плечами одноглазый. — Обратной дороги нет, а султану служить нам не любо.

— Ну и добре, — помрачнел Гонта, словно только сейчас узнал, что обратный путь домой заказан и ему. — Как кличут тебя, казак?

— Полусотник Илья Смушко! — отвлекаясь от тяжких воспоминаний, на глазах воспрянул «пират».

— Рыбари среди твоих казаков найдутся?

— Через турецкий пролив корабль провести? — догадливо вскинулся полусотник. Дождавшись утвердительного кивка, он продолжил: — Батя мой лоцманом был не из последних, дед Константинополь брал… Я сам на египетские берега ходил и Варне порох понюхать давал.

— Ночью пойдем? — уточнил на всякий случай атаман.

Илья поднял голову вверх. По раннему чистому небу сиротливо проплывали одинокие облака.

— Придется ждать грозы, — пояснил он. — Анатолийский берег скалистый, и тучи выпадают туманом. Хоть глаз выколи, в двух шагах не видно ни зги. Османские сторожевики уходят на румелийскую сторону, чтоб не побиться… Вот тогда и проскочим.

Помолчав минуту, Гонта одобрительно кивнул:

— Ладно, сотник, ступай, займись своими людьми. — И тут же, без паузы, ледяным тоном спросил у Данилы: — Грека почему до сих пор на рее не вижу?

— Какого грека? — изумился тот.

— Который казака зарезал.

Настала очередь задуматься Даниле. И в самом деле — почему? Мелькнула перед глазами давешняя картинка: грек с окровавленным ножом, в черных глазах — обреченное отчаянье, вызов и глухая тоска-безнадега. Отгоняя видение, сотник тряхнул головой и, осторожно подбирая слова, ответил:

— Он воин, батько. Такой же, как и мы. А его зарезать хотели, словно тварь бессловесную…

— Пожалел? — катнув желваками, желчно усмехнулся атаман. — Смотри, как бы боком не вышло.

— Война план покажет, — туманно пообещал Данила.

— Как? — заинтересовался Гонта. — Интересное выражение, не слышал…

Достав из кожаного кисета трубку, он сосредоточенно принялся забивать ее турецким табаком. Чиркнув пару раз кресалом, прикурил, пыхнул душистым облаком, радостно подхваченным ветром, и задумчиво произнес:

— С полонянками ничего не надумал? — Заметив удивленно вскинутые брови, атаман пояснил: — Продать их надо, нельзя баб в плавание брать. Да и казаки того гляди глотки из-за них начнут друг дружке рвать… Сам-то, чай, уже глаз положил на какую?

— Ни-ни! — испуганно отмахнулся Данила и истово побожился: — Вот те крест, и в мыслях не держал!

День прошел в хлопотах. Пустующие трюмы в срочном порядке переоборудовались в более-менее сносное жилье, благо плотницкий инструмент имелся в достатке. Казачья старшина заняла кубрики для офицеров на второй палубе, Гонте досталась роскошная каюта прежнего хозяина. Обустраивались.

До своей каморки Данила добрался лишь после захода солнца, упал без сил на жесткий матрас, прикрыл на секунду глаза и… моментально уснул, без сновидений. Пробудился он от негромкого плеска волн за бортом и осторожных попыток кого-то невидимого в темноте стянуть с него сапоги. Сонно ворочая языком, сотник лениво поинтересовался:

— Это ты, Лисица?

Смутный силуэт негромко рассмеялся низким, грудным смехом, присел у изголовья и ласково погладил его по щеке.

— Ты охренел, казак! — сделав попытку подняться, Данила ткнулся носом в мягкие, упругие груди.

«У Лисицы точно таких не было!» — запоздало мелькнула сумасшедшая мысль.

— То я, пан сотник. — Горячий девичий шепот сбил дыхание. — Марыся.

Слегка дрожащие тонкие пальчики коснулись губ. Как наяву он увидел стройную фигуру в воздушном платье из белой кисеи, голубой атласный кушак, обтягивающий осиную талию, золотисто-рыжие локоны и лукавую, обещающую улыбку спасенной им невольницы.

Как наяву… Остальное он не видел — чувствовал. И бархатную кожу, и жаркие губы и острые коготки, с болью вонзившиеся в спину, и дурманящий голову сирийский парфюм… Ведьма! Рыжая ведьма из Кракова. Ишь как глазища горят!

— Дзякую, пан, що спас мене! — мешая польские и украинские слова, полячка ловко стянула с него рубаху.

«Гонта утром вздернет меня на рее вместе с греком!» — последний разумный проблеск исчез, растворился в сладостной истоме…

Атаман его вешать не стал. Может, не хотел портить аппетит перед завтраком, а может, качка была тому виной: волны стали круче, корабль кренился с боку на бок, и вид болтающегося тела на мачте мог вызвать приступ морской болезни у кого угодно. Казнь не состоялась. Гонта лишь глянул насупленно и хмуро процедил:

— Если начнется буча, выкину за борт всех… вместе с тобой.

Данила скорчил виноватую физиономию, покаянно вздохнул и отправился в обход по кораблю. Получив по дороге пару одобрительных хлопков по спине от ухмыляющихся казаков и несколько откровенно завистливых взглядов, сотник, мысленно чертыхнувшись, спустился на нижнюю палубу к матросским каютам. Нырнув в полумрак корабельных недр, он нос к носу столкнулся с паном Ляшко.

— Твоя затея? — вместо приветствия сухо осведомился Данила.

— То, проше пана, не я, — ехидно ответил шляхтич, расплываясь в довольной улыбке: — Це была панночка.

— Тьфу на тебя! — в сердцах сплюнул сотник. — Ясен пень, что не ты… и не Лисица… — Зябко поежившись и бросив подозрительный взгляд на ясновельможную грудь, озабоченно спросил: — И что теперь делать?

— Не разумеешь? — радостно заржал пан Ляшко. — Могу подсказать.

— Иди к черту! — беззлобно посоветовал Данила, сплюнув на дощатый настил, и поинтересовался: — Лисицу не видел?

* * *

Изменился Данила. Сильно изменился. Раньше простой казак был, бесхитростный. А ныне сотник войсковой — бунчуковый, не наказной. Лисица всегда за друга горой стоял, а теперь тем паче — кому хошь за него глотку перережет. И не потому, что он сотник и колдун, а… Просто Данила знает, как по правде. По старой Русской Правде.

Лисице про нее бабка еще сказывала, но он не шибко-то ей и верил. Закон в Сечи простой: что с бою взято, то твое. Серебро, оружие, девки. Хочешь — продай, а хочешь — сам пользуй. Когда Умань брали, много казаков полегло, но и добыча была немалой. Однако Данила запретил полон брать. Сказал, что на Руси неволи раньше не было. И он не дозволит.

Десяток роптать начал, но Метелица быстро порядок навел. У него рука крепкая, не забалуешь. И ведь прав оказался характерник! Когда шляхта панцирная ударила, только кони верные спасли от гибели неминуемой. А кто за ясырь свой держался, легли под саблями. Все до единого.

Еще сказал, что повесит каждого, кто девку силой возьмет. Ему-то что за нужда? Всегда так было. Ну да ладно — он знает, что говорит. Когда другие казаки жидов вешали — тайники искали, — Данила пообещал голову отрубить каждому, кто на безоружного саблю поднимет.

И снова как в воду глядел колдун! Вывели они из Умани семью еврейскую, подальше от города проводили. Отпустили. Жид-меняла сам все отдал, даже кожу сдирать не пришлось! До последнего злотого мошну вывернул. Ну, может, и оставил что себе, но казаки довольны были. Другие не в пример меньше награбили.