Однажды недалеко от Скопле наши посты подобрали в степи полузамерзшего подростка. Его привезли в город, выходили, и он остался у нас. Если бы мне кто-нибудь тогда сказал, что мальчишка подослан, я бы рассмеялся тому человеку в лицо. Слишком бы это напоминало шпионский роман. Мы казались себе куда умнее, и жизнь отплатила за нашу самонадеянность. Парень пожил в поселке несколько месяцев, и вскоре желтоголовые имели о нас достаточную информацию: сколько у нас винтовок, где расположены посты. Впрочем, они справились бы с нами и без всяких шпионов. Мы стали слишком самонадеянными. Упивались своими философскими беседами о грехах человечества и смысле возрождения. Бесспорно, мы достигли успеха во многих полезных вещах. Делали свои собственные неплохие ружья и патроны к ним, исследовали мутации растений и животных, разведали угольные месторождения, но при всем этом стали какими-то наивными. Словно вернулись в прошлое и забыли, что на Земле лишь второй век и кругом хищники.
Мораны напали в одну из весенних ночей, и уже в первые часы мы потеряли убитыми едва не половину мужчин. Мораны знали, что в Скопле их ждет богатая добыча, и лезли, не считаясь с потерями. Мы оставили поселок и отступили в горы. Отряд добровольцев, в основном старики, прикрывал отход. Я тоже был в этом отряде и чудом уцелел. Что стало с племенем, я не знаю. Меня и моего товарища подобрали лафаи, которые кочевали на восток. Мы оба были ранены, и если бы не они, вряд ли я сейчас с тобой разговаривал.
— Выходит, лафаи не так уж плохи. Мы оба обязаны им жизнью.
— Лафаи не слишком просты, как иногда кажутся, — усмехнулся Норис. — Они редко делают что-то без выгоды. Они прекрасно понимали, что наши знания пригодятся им. Кроме того, у нас были винтовки, а лафаи отлично знают силу огнестрельного оружия, хотя сами его не имеют. Однажды зимой, лет пять назад, был сильный голод. Мы с товарищем убили трех диких быков, которых ни стрелой, ни копьем не возьмешь, и племя дожило до весны. Потом мой товарищ умер, и я остался один.
— Ты не пытался отыскать свое племя?
— Это было слишком сложно. Мы в первые же дни предлагали лафаям направиться к месту, где должны были собраться остатки рустов. Олаф сказал, что надо посоветоваться. Проходило время, лафаи уходили все дальше и дальше на восток — они тоже боялись желтоголовых. Мы хотели уйти вдвоем, но нас не отпустили. Вот так я стал лафаем.
— У тебя осталась там семья?
— Только младший сын, если он жив. Старший погиб в первой же схватке с желтоголовыми, а жена умерла задолго до того от болезни крови. От этого умирают многие, сказываются последствия радиации.
Мне было жаль одинокого старика. И одновременно я чувствовал, что рядом со мной есть близкий человек, который меня понимает.
Я привыкал к своей новой жизни. Вопрос о шпионаже больше не возникал. В нашем чуме под разными предлогами перебывало почти все племя. Каждому было интересно поглазеть на чужака, который провел под землей много лет.
Надо отдать должное деликатности лафаев. Расспросами меня не донимали. Рысенок Влад принес заячью тушку и сказал старухам, чтобы они сварили суп. С ним приходила Лут. Стрельнув в мою сторону блестящими хитрыми глазами, она заговорила о чем-то со старухами, делая вид, что я ее не интересую.
Через неделю, когда спал жар и стали подсыхать раны, я привел в порядок одежду. Все вещи, за исключением пистолета, мне вернули. Пистолет забрал Пайк Ричи.
— Он ведь считает себя почти вождем, — смеялся Влад Рысенок, — как же ему без такой штуки!
Рысенку нравился мой складной нож. Я видел, что он очень хотел бы иметь такой, но просить стеснялся. Я звонким щелчком выбросил никелированное лезвие и, взяв за кончик, протянул Владу. Недоверчиво улыбаясь, он прижал нож к груди и, приплясывая, побежал прочь.
— Хороший парень, — сказал Норис. — Он станет тебе другом.
Старухам я подарил по куску ситцевой простыни. Обе остались довольны. Ткань была большим дефицитом и ценилась очень высоко. Норис, получив голубые брюки-комбинезон, долго их мял.
— Спасибо. Я так и не привык к меховым штанам. Слишком натирают тело.
Мне повезло, что рядом со мной был Норис. Он терпеливо вводил меня в жизнь племени, предостерегая от неверных шагов.
Однажды утром через какую-то женщину мне приказали идти собирать топливо в степи. Я стал было одеваться. Норис отрицательно замотал головой:
— Чужак не пойдет в степь подбирать вместе с женщинами кизяки. Если мужчины соберутся за дровами в ущелье, он присоединится к ним, а пока будет помогать мне у горна.
С первых дней Норис ревностно оберегал мой авторитет. По этой же причине он одобрил мое решение спать возле очага, а не в пологе вместе с ним и старухами. Хотя по утрам чум выстывал как погреб, я был избавлен от неизбежных насмешек со стороны молодых воинов.
Я познакомился ближе и с другими лафаями. Прежде всего, это был друг Рысенка, Мак, по прозвищу Ячменное Зерно. Они постоянно охотились вместе и редко где появлялись друг без друга.
Гибкий, хорошо сложенный, он коротко стриг волосы и, как я заметил, избегал девушек. Они подсмеивались над Маком, но почти любая была не против выйти за него замуж.
— Мак, откуда у тебя такое прозвище? — спросил я.
— Говорят, родился очень маленьким, как ячменное зерно. А вырос вон каким длинным!
Он улыбался, показывая ровные белые зубы. У него хорошая открытая улыбка, и я всегда был рад, когда он приходил.
К старухам часто забегала сестра Рысенка, Лут, вместе со своей подружкой, Риккой, рыжеволосой, миловидной девушкой. Излишней скромностью Рикка не страдала и, болтая со старухами, довольно беззастенчиво разглядывала меня.
Иногда в нашем чуме появлялся тот самый здоровяк из совета вождей, который больше всех подозревал, что я шпион моранов. Его звали Большой Опоссум. Теперь он относился ко мне вполне дружелюбно и даже снисходил до беседы. Он одинаково любил и слушать, и рассказывать, причем больше всего его занимали две темы — война и охота. Большой Опоссум расспрашивал меня о боях в воздухе. Его узкие заплывшие глазки внимательно следили за мной, когда я показывал, как заходят друг на друга атакующие истребители.
— Похоже на сказку, но я тебе верю! — восклицал Опоссум, хлопая себя по колену широкой ладонью. — Если бы я умел летать, мы бы никогда не уступили желтоголовым наших угодий.
Вообще я заметил, что лафаи жили только сегодняшним днем, и мало кого интересовали события, не касавшиеся их повседневной жизни. Даже Рысенок, мой хороший товарищ, никогда не интересовался тем, что я пережил, и событиями, когда-то происходившими на Земле. Опоссум и Мак в этом отличались от своих соплеменников.
Большой Опоссум в свою очередь рассказывал об охотничьих подвигах. Не слишком скромничая, подробно перечислял, сколько убил коз и муфлонов и как хитро он умеет скрадывать дичь. При всей своей кажущейся неповоротливости он был ловким и удачливым охотником, за что пользовался в племени огромным авторитетом. Меньше всего он напоминал вождя, а в совет племени, как я понял, его взяли за бесхитростный податливый характер. Большим и сильным Опоссумом, подхваливая его, можно было вертеть как угодно.
Придет время, и он спасет мне жизнь. А пока, выдав очередную порцию охотничьих подвигов, Опоссум дружески хлопал меня по плечу и уходил. Следом за ним катились, как два медвежонка, его лохматые семилетние близнецы, которые повсюду в поселке сопровождали отца.
Изредка я встречал Сору. Она лишь слегка кивала мне и неторопливо проходила мимо.
Ну и, наверное, следует упомянуть еще один короткий эпизод, который несколько озадачил меня и заставил более настороженно смотреть вокруг.
Однажды мы с Норисом ковали лезвие для ножа. Я помогал раздувать ему небольшие складные мехи. Вокруг, как всегда, собралась толпа. Лафаи завороженно наблюдали за пламенем, гудящем в горне, ловили кусочки окалины, любуясь их причудливой формой, потом, шумно выражая одобрение, передавали друг другу еще теплый нож.
— Они похожи на детей, — шепнул я, — во всяком случае, радуются не меньше.
— Не умиляйся их восторгам, — жестко отозвался Норис, — от смеха лафаев порой можно заплакать. Боюсь, что когда-нибудь мы это почувствуем на своих шкурах.
Я вопросительно посмотрел на него, но старик не стал продолжать.
Конец ознакомительного фрагмента