Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Алекс Делакруз

Необитаемый остров

Глава 1. Анна

«Да заткнись ты уже!» — с раздражением посмотрела Ника в спину хлопотавшей у плиты матери. Анна взгляд почувствовала — обернувшись, но девушка успела закрыться от внимательных глаз рукой, поправляя непослушный локон.

— Вероника, пойми, я же стараюсь дать тебе для жизни все по максимуму, муму-му… — мать вновь принялась транслировать прерванную радиопередачу, развернувшись обратно к кухонному столу. Ее монотонное нравоучение воспринималось на слух раздражающим фоном, сродни писку невидимого комара. Ника поморщилась, дернув щекой, — дома она уже давно не чувствовала себя комфортно. Нигде, кроме своей комнаты; сейчас девушка уже жалела, что покинула уютное пространство и пришла сделать себе чай и пару бутербродов. Мать между тем, речитативом повторив старую песню о том, как воспитывала Нику с детских лет, отказывая себе во всем ради нее, продолжала капать на мозг.

Подумай, кем ты вырастешь. Тебе надо учиться, или ничего не добьешься в жизни. Должность продавщицы в магазине модной одежды не предел мечтаний. Я не смогу обеспечивать тебя всю жизнь. Тебе уже шестнадцать лет, посмотри на своих сверстников, все уже начинают определяться в жизни, а ты…

Одна и та же песня. Одно и то же нудное бормотание.

Раздражения внутри как-то вдруг стало слишком много, его уже было сложнее сдерживать. Раздражение на весь мир, на деревянных взрослых, на всех поучителей. На мать.

Да как же ты достала!

Упс. Кажется, она произнесла это вслух. Но слова сорвались сами по себе — мысль была озвучена секундным порывом даже раньше, чем обдумана. Ника не хотела это произносить. Но раздражение на весь окружающий мир нашло выход, сфокусировавшись на фигуре матери, которая дирижировала своей нудятиной, держа в правой руке совершенно дурацкую деревянную лопаточку.

— Что? — вкрадчиво переспросила Анна, резко оборачиваясь. Она уже услышала, но еще не осознала полностью смысл слов дочери.

Ника вздрогнула, ее кольнуло опасливым ощущением — не слишком ли сказанное для ее харизматичной матери. Но больше внутри было удовлетворения — осознания того, что она сумела задеть, болезненно ужалить; найти нужные слова, чтобы выплеснуть свое раздражение. Ника видела, ее слова не прошли даром — мать застыла с глуповатым выражением на лице. Как пропустивший удар боксер, с трудом замечающий перед собой мелькание рук рефери.

Сказанные слова тяжелой паузой зависли в воздухе. Несколько мгновений еще сохранялась надежда — что это послышалось, это случайно. Анна, наверное, даже простила бы, если бы дочь тотчас бы извинилась. Анна бы простила и постаралась забыть. Но Ника не извинилась.

Удовлетворение перевесило колкое опасение того, что сказанное было слишком жестко. Да и не очень сильное было опасение, затуманенное протестом ко всему окружающему миру, щедро сдобренное желанием поскорей избавиться от монотонных нравоучений, юркнув в свой уютный маленький мирок. Делая вид, будто ничего не произошло, Ника убрала масло с сыром в холодильник. Она толкнула дверцу, закрывая, и обернулась к столу, где стояла кружка и тарелка с бутербродами.

— Черт, — резинка дверцы, наверное, даже чуть-чуть коснулась поверхности, но не задержалась. Развернувшись и направившись к выходу из кухни, Ника отшатнулась, едва в нее не врезавшись. Пришлось остановиться, и раздражение внутри колыхнулось с новой силой — холодильник будто специально не отпускал ее с кухни, заставляя больше времени проводить под неприятным взглядом матери. Не отпускал в комнату, давая возможность вернуться в привычную жизнь, где никто не мешает и не капает на мозг дебильным чтением моралей.

Анна осталась стоять, отстраненно взирая на небольшую кляксу от чая на полу. Когда дочь вышла, она зажмурилась и невольно сжимала и разжимала кулаки. Лицо ее слегка искривилось — она закусила нижнюю губу, так что та побелела. Неожиданно раздался хлопок, заставивший вздрогнуть, — это Ника, поставив кружку и тарелку с бутербродами на стол перед компьютером, вернулась и захлопнула за собой дверь своей комнаты.

— Достала… — прошептала Анна беззвучно, одними губами. После этого, неловко дернувшись, прошла в прихожую и встала около зеркала.

— Достала? — уже вопросительно переспросила она и, сморгнув, оглядела себя в зеркало с ног до головы. И поджала губы.

Там, с обратной стороны, стояла темноволосая, стройная женщина, никак не выглядящая на свои тридцать три. Длинные волосы обрамляли красивое, чуть смуглое лицо с большими миндалевидными глазами, которые подчеркивал азиатский разлет бровей, а форма ярких, карминовых губ была такой, что, казалось, на них застыла слегка надменная усмешка. И растянутая домашняя футболка не разрушала, а инородно подчеркивала свою неуместность в образе уверенной и успешной женщины. Коей Анна, по сути, и являлась последние лет семь, будучи финансовым директором молодой, но уверенно присутствующей на рынке региона строительной компании.

— Достала?! — удивленно, даже изумленно спросила Анна сама себя.

С глаз будто зашоренность упала, и показалось невероятным, что ее, заставлявшую здоровых мужиков потеть от напряжения на план-фактах и совещаниях, а бухгалтеров — глотать успокоительные горстями, может мокрой тряпкой по полу мимоходом растереть несовершеннолетняя дочь.

Анна закрыла глаза, и перед глазами встали картинки прошлого — ранняя беременность, исчезнувший в ночи несостоявшийся папаша, который был на восемь лет старше; комната родителей в семейной общаге с обшарпанными стенами, постирушки пеленок в холодной воде; бессонные ночи, полный отказ от личной жизни и развлечений ради учебы и ребенка. Скоропостижная смерть отца и полное равнодушие матери, вкупе с отречением от воспитания нагулянной, как она выражалась, внучки. Пугающая самостоятельность, практически нищета и редкие, подобные праздникам возможности себя побаловать: да, было время, когда и обычные колбаса с сыром, не говоря уже о парной говядине, для нее считались невиданной роскошью. Да что говядина — растворимый кофе-то два года только в гостях пила, потому что на него денег не хватало. А на работе порошок три в одном из пакетиков за три рубля, которые тогда в каждом ларьке продавались.

Анна открыла глаза и снова сжала кулаки. Несколько раз глубоко вздохнув, унимая поднимающееся раздражение, она посмотрела в глаза своему отражению.

«Я ведь жила только ради нее», — подумала она и вздрогнула. Будто новым взглядом оглядев огромную прихожую, гардероб во всю стену, заглянув в проем двери на кухню, в которой виднелась разномастная бытовая техника и итальянский кухонный гарнитур стоимостью больше чем комната в общежитии, где она провела юность, Анна зажмурилась. Но тут же открыла глаза, испугавшись, что все сейчас исчезнет, пропадет, как морок, и она очнется в ободранной комнатушке с выцветшими, отклеивающимися в уголках фотообоями.

Естественно, квартира не исчезла, но пришел страх осознания того, в какую затюканную и бесцветную женщину она могла бы превратиться, если бы десять лет назад у нее не появился Стас. Тогда сразу задышалось легче — появилось время, возможности, спокойствие. Анна как воздуха свежего глотнула, закончила учебу, устроилась на работу. Стала тем, кем стала.

Стас спас ее — вытащил из ямы, в которую она сама себя загнала. И Анна жила после этого ради дочери и для него. Они ссорились с ним всего два раза. Один раз и много раз. По одному и тому же поводу — воспитание дочери. Стас в воспитание Вероники не лез, но считал, что Анна слишком сильно балует ее, что надо быть жестче. Анна же старалась предложить ребенку все то, чего не было в детстве у нее. Отдых, одежда, развлечения — все, чего она была лишена в грязные девяностые годы, когда месяцами бегала в школу в одних и тех же протертых джинсах и растянутом китайском свитере, потому что других вещей просто не было. Когда, сжимая в руках смятую одинокую бумажку, решала, купить ли себе булочку на обед в школьной столовой или яркую заколку в ларьке Союзпечати.

И еще один, единственный и последний раз они поссорились, когда Стас уехал на войну. Это была не его война, она не хотела его туда отпускать. Молодой — едва за тридцать пять, успешный. Он мог так же в любой момент сорваться и направиться в какую угодно точку мира. Они так и делали несколько раз — к примеру, однажды увидели картинки карнавала в Рио, а через неделю уже полетели в Бразилию.

Но в последний раз он уехал на войну и не вернулся.

С того момента прошло уже больше года, но по-прежнему, стоило только вспомнить об этом, в горле вставал комок. Тогда, когда Анна поняла, что Стаса больше нет, казалось, жизнь ее закончилась. И, наверное, закончилась бы — так велико было потрясение, — если бы не дочь. Ради нее она справилась, устояла на ногах.

И вот теперь как. Достала.

Стараясь сохранять спокойствие и ясность мысли, Анна направилась было к кофеварке, но на полпути остановилась. Руки и так потряхивало мелкой дрожью, поэтому она взяла с полки пачку зеленого чая.

Надо немного успокоиться.

Нажав кнопку включения чайника, она присела за стол, но тут услышала приглушенный дверью звонкий голос дочери — та, как обычно, наверняка уткнулась в монитор, надев свои огромные наушники, и переговаривалась с такими же, как и она, игроками в онлайн-игры. Выдохнув, Анна поднялась и направилась в комнату дочери. Теперь ее походка вовсе не была такой неуверенной и согбенной, как это было пару минут назад. Но руки по-прежнему дрожали.