Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Алекс ОРЛОВ

ТЮТЮНИН ПРОТИВ ЦРУ

Жил-был Серёга Тютюнин. И служил он в конторе «Втормехпошив», где принимал от населения поношенные кроличьи шкурки по три рубля за полкило. Работы было немного, зарплаты ещё меньше, а потому в свободное время, которого у Серёги было предостаточно, он со своим другом Лехой Окуркиным соображал на двоих.

Судьбы Серёги и Лехи были похожи. Обоих дома поколачивали жены, однако каждого по-своему.

Если Леху его Ленка ввиду явного преимущества в росте и весе просто лупила кулаками, то Серегина Любочка встречала супруга дубовой скалкой.

К слову сказать, дубовая скалка у Любочки появилась не сразу. Сначала была сосновая. Но тёща Серёги, Олимпиада Петровна, посчитала, что Серегины фокусы сосновую скалку давно переросли, и подарила дочери дубовую.

Так бы и жили в трудах Серёга и Леха, если бы не произошло с ними нечто ужасное.

1

Утро в конторе «Втормехпошив» начиналось как обычно. Едва Серёга Тютюнин заступил на вахту, как народ к нему просто повалил.

С восьми до десяти чесаться было некогда. Три шубки детские — стриженый кролик, доху камчатскую — голубая белка — и спиногрейку из кошки под бобра Серёга принял на одном дыхании. И только он собрался расслабиться и пососать леденец, как с улицы завалилась старушка в старом драповом пальто.

«И не жарко ей, в июне-то месяце?» — подумал Серёга.

Старушка, не отрывая взгляда от Тютюнина, медленно полезла в потёртую сумку.

Тютюнин вздохнул. Он уже хорошо знал подобных клиентов. Сейчас старушка достанет кацавейку времён свой молодости, лысую, как коленка, и попросит за неё денег.

Однако сначала клиентка поставила на прилавок старый самовар и замерла, вопросительно глядя на приёмщика подслеповатыми глазами.

Самовар был не совсем по профилю «Втормехпошива», однако Серёга, быстро прикинув вес позеленевшей меди, с ходу определил свою выгоду.

— Пятьдесят рублей! — объявил он и тоже замер, ожидая, как старушка отреагирует.

Кажется, она не совсем поняла, что он ей сказал, однако кивнула и взяла протянутые деньги.

— Налево работаем, Тютюнин? — услышал Серёга за своей спиной и, обернувшись, увидел бухгалтера Фригидина.

Фригидин был человек злой и своим приплюснутым черепом напоминал змею-щитомордника. А ещё он воровал у Серёги сахар, когда тот оставлял тумбочку открытой.

— Что значит налево? — стараясь не терять из виду старушку, спросил Тютюнин.

— А самоварчик-то зачем? Медь сдавать будем?

— Я их, эти самовары, может, с пятого класса собираю, — соврал Серёга.

— Это ещё доказать надо, — поднявши к потолку палец, заявил Фригидин и шмыгнул за угол. «Змей, — подумал Серёга. — Аспид».

И снова вернулся к служебным обязанностям.

— Что вы ещё хотели, бабушка? — спросил он.

Старушка снова порылась в сумке и брякнула на прилавок древнюю муфту, с которой, словно золотистая пыль, разом поднялась целая туча моли. Штук примерно миллион.

Моль в стенах «Втормехпошива» считалась самым страшным врагом. Если она попадала на склад готовой продукции — пиши пропало. На этот случай у Серёги Тютюнина был припасён баллон дихлофоса, а для особых ситуаций — крепко действующая отрава, привезённая из-за границы братом жены его друга Лехи Окуркина.

В английском Тютюнин был не силён, а потому принял слова друга на веру: «Разок кнопку давани — и дело сделано. А сам старайся не дышать».

Серёга понимал, что применять средство придётся в условиях населённого людьми города, а потому завёл в своей приёмке настоящий противогаз. У него дома их целый ящик был — чего жадничать?

Одним словом, моль уже поднималась к потолку, и Серёга, осознавая, что нужно спешить, перегнулся через прилавок и одним мощный движением нахлобучил на старушку противогаз — прямо поверх шляпки. Бедняга так и села на пол, а Тютюнин, выхватив баллончик, смело пшикнул в самую гущу меховых вредителей.

Эффект от применения был ошеломляющим не только для моли, но и для самого Серёги. Он вдохнул лишь самую малость и сразу увидел море, солнце и даже пальмы, а уже потом услышал свой хриплый кашель и понял, что быстро ползёт по коридору.

Рядом открылась дверь туалета, и в коридор шагнул змей Фригидин.

Заметив ползущего Тютюнина, бухгалтер злорадно захихикал, однако ненадолго. Вздохнув, чтобы посмеяться во всю глотку, Фригидин схватился за горло и, выпучив глаза, рухнул рядом с Серёгой. А затем, заходясь хриплым кашлем и судорожно взбрыкивая ногами, пополз следом за Тютюниным, стараясь не отставать.

Оба знали, куда они ползут, спасая свою жизнь. По коридору налево находился кабинет директора «Втормехпошива» господина Штерна, в котором имелось большое окно. До других окон ползти было очень далеко.

Когда до спасительного кабинета оставалось несколько метров, оттуда вышел дизайнер-закройщик Турбинов, личность творческая и пьющая. Увидев ползущих Тютюнина и Фригидина, Турбинов удивился и, не замечая катившейся по коридору волны оранжевого газа, сделал случайный вдох.

Потолок и стены зашатались, и несчастный дизайнер-закройщик грохнулся на пол.

Между тем Серёга Тютюнин уже распахнул лбом дверь и первым вполз в приёмную.

На секретаршу господина Штерна трое вползающих посетителей с красными физиономиями и выпученными глазами не произвели никакого впечатления. Она нахмурила брови и, не переставая пилить ногти, строго спросила:

— Куда это вы ломитесь? Борис Львович занят!

Однако Тютюнин смело боднул следующую дверь, зная, что за ней его ждёт спасение.

2

Директор, Борис Львович, был действительно занят. Он разговаривал по телефону с любовницей.

Когда распахнулась дверь и за ней никого не оказалось, Борис Львович промурлыкал в трубку: «Минуточку, рыбка» и приподнялся из кресла.

То, что он увидел на полу, заставило его запрыгнуть на стол и закричать: «Помогите!» — отчаянно топая ногами и давя карандаши.

Прямо по итальянскому паркету к нему ползли три неизвестных субъекта с красными лицами, выпученными глазами и распахнутыми ртами. Они хрипели и вытягивали вперёд руки со скрюченными пальцами, а Борис Львович продолжал вопить и клясться, что больше никогда не будет никого обижать.

Однако зомби оставались глухи к его мольбам и один за другим стали взбираться на стол. Не помня себя от страха, господин Штерн распахнул окно и сиганул вниз, на кусты сирени, произраставшие из строительного мусора. Этаж был второй, поэтому он почти не ушибся, но следом за ним в сирень стали падать его преследователи.

— Тю… Тю… — попытался заговорить один из них, высунув из кустов сплющенную голову.

— Фригидин! — узнал его Штерн.

— Тютюнин виноват, Борис Львович! Тютюнин! — заверещал бухгалтер и стал тыкать пальцем в сторону приёмщика. — Он на меня покушался и на Турбинова тоже!

— Не покушался я, Борис Львович. Я моль травил, — сказал в своё оправдание Серёга и начал отряхивать штаны. — Просто дихлофос крепкий попался. Я сам не ожидал.

— А откуда моль-то взялась? — поинтересовался Борис Львович, понемногу приходя в себя.

— Так бабуля притащила, клиентка! — радостно сообщил Тютюнин.

— Бабуля? А как она перенесла дихлофос? Как бы нам за старушку отвечать не пришлось! — забеспокоился Штерн.

— Да с бабулей ничего не могло случиться, — махнул рукой Серёга. — Я на неё противогаз надел… Вот разве что…

Страшная догадка поразила Тютюнина, и он, сорвавшись с места, побежал вокруг здания.

Спугнув во дворе кошку и чуть не сбив уборщицу Дусю, Серёга рванул на себя дверь и едва успел пригнуться. Плотный, словно кулак, рой обезумевшей моли рванулся вон из гибельной атмосферы «Втормехпошива» и, взвившись высоко в небо, унёсся к горизонту в южном направлении.

Оставив дверь широко открытой, Тютюнин осторожно вошёл в приёмку и потянул носом. Заграничная дрянь в воздухе ещё держалась, но уже в безопасной концентрации. В углу у стеночки тихо сидела старушка. Она уже не шевелилась.

— Эй, бабуля… — позвал Тютюнин. Старушка не отозвалась. Серёга, сдёрнув с неё противогаз, снова позвал:

— Бабуля, можно выходить…

Клиентка по-прежнему не отзывалась, а Тютюнин, проверив фильтр противогаза, понял, в чем дело, — его закрывала резиновая пробка.

«Посадят теперь», — подумал Серёга и тоскливо посмотрел на прилавок. Там он простоял полтора года, служа «Втормехпошиву» верой и правдой.

Представив себя на нарах, Тютюнин зашмыгал носом. Пока он жалел свою загубленную жизнь, старушка вдруг очнулась и, прихватив котомку и шляпку, выскочила на улицу.

На полу осталась лишь горсть старорежимных пуговиц с двуглавыми орлами. Пуговицы тоже оказались медными, и Серёга уже собрался сунуть их в карман, когда снова услышал голос вездесущего Фригидина.

— Опять налево работаешь, Тютюнин? Серёга обернулся и увидел стоявшего в дверях приёмки директора, а рядом с ним бухгалтера.

— Обратите внимание, Борис Львович, — продолжал ябедничать Фригидин. — Пуговичек жменьку из бабушки вытряс, а до этого — самовар медный тульский.

— Откуда пуговицы, Тютюнин? — строго спросил Штерн, как будто это имело главнейшее значение.

— Должно быть, из бабушки просыпались… — пожал плечами Серёга. И вздохнул.

— Ну, допустим, что из бабушки. А где тот дихлофос которым ты здесь моль уморить собирался?

Серёга прошёл за прилавок и поднял с пола брошенный при отступлении баллончик.

— Вот, пожалуйста, — сказал он, протягивая директору неопровержимую улику.

— Так-так, Тютюнин, — произнёс Борис Львович и строго посмотрел на Серёгу. — Ты знаешь, что здесь написано?

— Нет, я язык только в школе изучал.

— Какой? — уточнил Штерн.

— Говяжий! — съехидничал Фригидин.

— Почему говяжий? — обиделся Серёга. — Персидский язык.

— Персидский?! — поразился директор и покачал головой. — Ну, Тютюнин… А ты видел, что здесь череп с костями нарисован?

— Ну видел, — неопределённо пожал плечами Серёга. — Это чтобы внутрь не принимали…

— Турбинов, ну-ка давай ты, — обратился директор к появившемуся дизайнеру-закройщику, который во «Втормехпошиве» считался человеком просвещённым.

— Полицейское спецсредство. Запрещено к продаже, — с ходу перевёл тот.

— Запрещено к продаже — ты слышал, Тютюнин? — Директор со значением поднял палец. — И кстати, — Борис Львович огляделся, — где хоть одна погибшая моль?

— Да, где хоть одна погибшая моль? — повторил Фригидин.

— Моль улетела…

— Вся? — уточнил Штерн.

— Практически, — кивнул Серёга. — Только я дверь открыл, они как ломанулись. И сразу в небо…

— «И их печальные голоса растаяли в вышине», — продекламировал Фригидин своим противным голоском. — Это ж тебе не журавли, Тютюнин. Это моль!

— Как сказать, — вмешался бывалый Турбинов. — Мне один товарищ привозил из Шри-Ланки траву…

— Не надо про траву, Турбинов, — остановил его директор. — А ты, Тютюнин, предъяви сам объект, с которого моль взлетала.

— Ага, полигон журавлиный! — снова влез Фригидин. Со двора в приёмку заглянула женщина.

— Вы работаете или как? Тряпьё берете?

— Тряпьё не берём, у нас тут не помойка, а предприятие по пошиву, — с достоинством произнёс Штерн. — Вы пока подождите, мы внутреннее расследование проводим. Скоро уже закончим.

— Ага, — кивнула женщина и прикрыла дверь.

Тютюнин поднял с пола злополучную муфту и протянул Штерну. Вид её был столь омерзителен, что директор попятился.

— Ну-ка, брат Турбинов, посмотри, что это?

— Муфта это дореволюционная, — сразу определил тот. Затем смело взял изделие в руки и понюхал.

— Чем пахнет? — поинтересовался директор.

— Дерьмом мышиным. Есть немного нафталина, мездра пованивает — пропала мездра. Однако дерьма все же больше. В этой муфте не одна тыща мышей вывелась.

— Ну, в общем понятно, — подвёл итог директор. — Ты пока работай, Тютюнин, рабочий день ещё не закончился, а мы пойдём совещаться на тему, что с тобой делать. Возможно, ты уже сегодня будешь уволен.

— Возможно уже сегодня! — радостно повторил Фригидин и убежал вслед за Штерном и Турбиновым.

3

Тяжело вздохнув, Серёга почесал макушку и вернулся к уже недолгим служебным обязанностям.

Думать о том, что он скажет жене, ему не хотелось. Зато он отлично знал, что скажет Лехе Окуркину за его подарочек.

У стойки выстроилась очередь из жаждущих сдать меха, и до четырнадцати ноль-ноль, когда приёмка закрывалась на обед, Серёга успел принять три собачьи шубы, кротовую поддёвку, шкурку зайца и артефакт неизвестного происхождения, который ему отдали за так, в нагрузку к зайцу.

Заперев изнутри дверь, Серёга вернулся к себе за стойку и, подумав, отправился в уборную. Там в поломанном бачке всегда шумела вода, а шум воды Тютюнина здорово успокаивал.

«Работу сразу искать не буду, — размышлял он. — Надо ждать хорошего места, где человека ценят».

Почувствовав себя немного лучше, Серёга вернулся в приёмку и застал там Фригидина.

Нагнувшись над тумбочкой Тютюнина, бухгалтер торопливо жрал сахар.

«Должно быть, уже списал меня, гад!» — обозлился Серёга и, тихо подкравшись, дал Фригидину крепкого пинка.

— Ой! — вскрикнул тот и, развернувшись, стал потирать ушибленное место. — Это вы, Сергей? А я тут…

— Сахар мой воруешь, сволочь, — угрожающе произнёс Тютюнин.

— Я попросил бы вас.., не усугублять своё и без того сложное положение… — залепетал пойманный с поличным бухгалтер. — И потом.., у вас ещё полпачки осталось. Стоит ли жадничать?

— А ты прав, — улыбнулся Серёга подсказанной Фригидиным мысли. — Ты прав, гадёныш, я не жадный.

С этими словами он достал из тумбочки оставшиеся полпачки сахара и, протянув Фригидину, приказал:

— Ешь.

— Ой, спасибо, Сергей! Вы не такой грубый, каким показались мне вначале. Я даже сожалею, что вас увольняют.

Фригидин взял парочку кусочков и положил в карман.

— Я их потом съем.

— Нет, не потом, — со злой улыбочкой возразил Тютюнин. — Здесь будешь кушать — сейчас. И не два кусочка, а весь сахарок. Ты же его так любишь, гад!

Серёга снова продемонстрировал драконью улыбку и, чтобы Фригидин лучше понял, ткнул его под ребра.

Бухгалтер снова ойкнул и принялся за сахар. Первые четверть пачки он одолел довольно быстро, но затем стал давиться, и Тютюнин позволил ему запивать угощение холодным, оставшимся со вчера чаем.

— Все, — сказал Серёга, когда сахар был съеден. — Теперь можешь идти.

Фригидин посмотрел на своего мучителя засахаренными глазами, икнул и нетвёрдой походкой направился в коридор. Уже из-за угла он, полуобернувшись, обронил:

— Фа.., фашист… — и исчез.

«Ну вот, — подумал Тютюнин. — Теперь и увольняться можно».

В коридоре снова послышались шаги. Серёга подумал, что это бухгалтер, однако вместо Фригидина в приёмку заглянул рабочий из пошивочного цеха.

— Ты, это, иди к директору… Зовут тебя…

4

В кабинете господина Штерна было много света и свежего воздуха. Распахнутое окно напоминало о недавнем происшествии, однако на лицах присутствующих Тютюнин не заметил никакого ожесточения.

«По-хорошему уволят», — решил он и взглянул на секретаршу директора Елену Васильевну, отчего та вздрогнула, должно быть вспомнив, как Серёга вползал к ней в приёмную.

— Ну, Тютюнин, осознал свою вину? — поинтересовался Штерн.

— Дык, — Серёга пожал плечами, — понятное дело.

— Это хорошо. Мы тут в муфте старинной лейбл нашли, поставщика Его Императорского Величества купца Резинова… Вот…

И директор положил на стол небольшую медяшку.

— Эта находка в корне меняет дело, поскольку мы её теперь на главный заказ пришьём — доху для господина Куклинского, в «мерседесе» ездить. Получится у нас, Турбинов? — обратился Штерн к своему дизайнеру-закройщику.

— Конечно получится. Кроличьи шапки мы уже красим и стрижём под барса. Потом сошьём их гнилыми нитками, и все подумают, что дохе триста лет и ею укрывался князь Голицын. Или Потёмкин. Лейбл царского поставщика только придаст нашей дохе натуральности.

— То есть качество гарантируете? — ещё раз уточнил. Штерн.

— Качество и безопасность, — легко пообещал Турбинов и потёр свой большой нос. Он всегда потирал его, когда хотел выпить.

— Одним словом, Тютюнин, ты остаёшься в нашем славном коллективе, а за лейбл мы премируем тебя двести рублями… Или нет — двестью рублями… Елена Васильевна, подскажите, как правильно?

Секретарша наморщила лоб, потом посмотрела в потолок и наконец сказала:

— Дайте ему двести рублей, и дело с концом.

— Правильно, а то обед заканчивается, — поддержал Турбинов и снова почесал нос.

Директор отсчитал Тютюнину деньги, и тот, радостный, выскочил в коридор, где едва не столкнулся с людьми в белых халатах, которые деловито волокли на носилках тело Фригидина.

— Мужчина! — позвали Серёгу проникновенным басом, а затем тяжёлый бюст припечатал его к стенке. — Вы кто такой?

— Я Тютюнин, приёмщик, — быстро ответил он, поглядывая снизу вверх на дородную врачиху.

— Женаты?

— Уже пять лет! — отрапортовал Серёга.

— Жаль. — Врачиха разочарованно улыбнулась, показав золотые зубы. — Но на всякий случай, меня Светланой зовут.

— Очень приятно. А чего это с нашим бухгалтером случилось?

— А слиплось все на хрен.

— Все — это что? — осторожно уточнил Тютюнин.

— Все — это все, — просто ответила врач Светлана.

— И куда же его теперь повезёте?

— Ясно куда — отмачивать… Вы чего здесь производите, женатый? Я, конечно, не санврач, но вонь тут у вас… — Светлана скривилась и покачала головой.

— Перелицовываем шкурки, пересаживаем мех и восстанавливаем мездру.

— Ну ты со словами-то поаккуратней, я грубиянов не люблю, — предупредила Светлана.

— Это не ругательство, это наш производственный термин.

— Знаем мы ваши термины… — Светлана вздохнула, от чего её могучий бюст едва не перекрыл Тютюнину дыхание. — Откуда на производстве сахар?

— Не… Не знаю, — соврал Серёга.

— Обычно у нас вызовы на кондитерские фабрики, а тут, блин, мездра. — Произнеся это слово, Светлана хохотнула. — На прошлой неделе на пятую кондитерскую экскурсантов из Вьетнама привозили. Так те весь конвейер вылизали. Были семь случае слипания — два тяжёлых.

Из-за угла показалось красное лицо санитара.

— Светлана Семёновна, мы готовы — можно ехать!

— Уже иду, — отозвалась та. И, снова притиснув Серёгу к стенке, спросила:

— Сигареткой угостишь, женатик?

— А я не курю.

— Я — тоже… Когда-нибудь брошу… Ты вот что, Тютюнин, — Светлана извлекла из кармана кусочек серого картона и протянула Серёге, — здесь телефончик нашего морга, скажешь добавочный 137, и тебя со мной соединят.

— Спасибо, — поспешил поблагодарить Тютюнин.

— Пожалуйста. Если гланды нужно будет вырезать или там стул жидкий поправить — звони.

Светлана подмигнула Серёге и двинулась по коридору, заставляя скрипеть плохо уложенный паркет.

— Уф-ф, — выдохнул Тютюнин и огляделся. Несмотря на удачный исход дела с молью, на душе у него было тревожно. Событие, которое должно было изменить его жизнь, неотвратимо приближалось.