Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Александр Бушков

Стражи

Никого не пощадила эта осень, даже солнце не в ту сторону упало.

Николай Шипилов.

Глава I

КАПИТАН ФОН ШВАРЦ НЕВЕДОМО ГДЕ

Печальный вой сирены плыл над крышами, над улицами, над батальоном — могучий, неприятный, выворачивавший душу напрочь. Повсюду грохотали подкованные сапоги — люди бежали во всех направлениях: поодиночке, группами, вереницами, но в этом не было ни тени паники: просто-напросто каждый знал свой маневр на случай такой именно тревоги и несся туда, где ему надлежало занять место по боевому расписанию.

Поручик Савельев отставал от других — как-никак два месяца в батальоне. Он привычно держал левую руку у пояса, словно придерживал саблю — хотя оказался сейчас без нее. Длинная шеренга вооруженных автоматами унтеров разворачивалась напротив главных ворот. Туда же, ревя и распространяя противную вонь выхлопных газов, целеустремленно ехали три броневика, двигаясь в тесном пространстве осторожно, чтобы кого-нибудь не раздавить. Бешено лаяли в вольерах неподалеку караульные псы, конечно же, почувствовавшие что-то скверное. Повсюду отодвигались заслонки бронеколпаков, и оттуда чернели дула разнообразного калибра. Кое-где в окнах появились не только пулеметы, но и ручные ракетные трубы.

Одним словом, самым тщательным образом выполнялась команда «осадное положение». Никто так и не объяснил Савельеву, кто, собственно, должен атаковать батальон (похоже, что и все остальные плохо себе представляли возможного супостата), но в военной жизни есть масса моментов, когда думать не следует, а следует исполнять устав. Вот как сейчас.

Комендант монументальной фигурой возвышался посреди небольшой квадратной площади, с нешуточным мастерством дирижируя всей этой хорошо отлаженной суетой. Лицо у него было злое и азартное, как перед атакой.

Завидев издали поручика, он сделал шаг вперед и выбросил руку, решительно преграждая дорогу:

— Куда следуете?

Остановившись, поручик отрапортовал, нетерпеливо топчась, захваченный общей тревожной суетой:

— Согласно боевому расписанию: в здание номер четыре.

— Отставить! — деловито рявкнул комендант. — В совещательный зал, немедленно!

В подобных ситуациях следовало беспрекословно подчиняться. Выпалив «Есть!», Савельев припустил в другую сторону, держась у самого дома, чтобы ненароком не оказаться под высокими колесами броневиков.

Самое большое здание батальона, его мозг и сердце, откуда отправлялись путешествовать по времени, где хранились архивы и наблюдали за былым и грядущим… Оно оказалось оцеплено вовсе уж густо, охрана стояла едва ли не плечом к плечу. Завидев опрометью несущегося поручика, двое унтеров предусмотрительно разомкнулись, и Савельев пробежал меж ними впритирочку, влетел в вестибюль.

И там, и на лестничных площадках стояли опять-таки усиленные караулы. Вот тут поручик враз потерял темп — пришлось предъявлять на каждом посту свою персональную бляху на цепочке: герб империи с одной стороны, наименование части и личный номер — на другой. Как обычно, ему пришло в голову, что это чуточку глупо: если опасаются двойников, то что мешает злоумышленнику подделать и бляху? Тем более, что он давно уже знал предназначение невысоких белых полуколонн, имевшихся у стены каждой лестничной площадки: они скрывали какие-то хитрые научные приборы, безошибочно отличавшие людей от других, поднявшие бы жуткий шум, окажись тут альв. А впрочем, военные установления обсуждению не подлежат. Если поступают именно так, значит, есть основания, чужаком, надо полагать, может оказаться не только альв…

Совещательный зал, давно уже решил для себя поручик, явно построен в расчете на будущие времена, когда будет гораздо больше путешественников во времени и ученых. Десять рядов по десять полукресел — и еще два ряда вдоль стен. Сейчас из них оказалось занято только два, да и то не полностью. Четверо таких же, как он, офицеров-путешественников, около дюжины ученых с инженерами, незнакомый ротмистр в жандармской форме — вероятнее всего, из Особой экспедиции, как порой по старинке называли самый секретный департамент Третьего отделения.

И еще трое прекрасно знакомых… Но наособицу. Штабс-капитан фон Шварц и поручики Черников с Ляховым сидели не со всеми вместе, а слева, на полукреслах у стены, меж двумя высокими окнами.

Откуда они тут взялись до истечения срока командировки в грядущее? Поручик, давно уже полноправный служака, как и все посвященные, утром получал сводку, в ней подробно было расписано, где находится и когда ожидается в случае, если пребывает в командировке, любой из завороженных. Штабс-капитан, отправленный в майскую Москву тысяча девятьсот тридцать восьмого года, ожидался лишь через несколько дней — как и поручики, которых доселе Савельев считал так и пребывающими в сентябрьской Германии девятьсот тридцать седьмого года, в каком-то небольшом городке в Гарце.

И почему им отведены именно эти места? Обычно, как давным-давно просветили поручика более опытные сослуживцы, там сидят провинившиеся, выставленные на всеобщее обозрение в ожидании сурового, но справедливого разноса (с примерами лично он сам пока что вживую не сталкивался). Что-то странновато получается: как ухитрились одновременно провиниться две группы, отправленные в разные годы и в разные страны?

Он присмотрелся. Троица как-то не походила на виноватых: прекрасно понимающих, что получат сейчас сполна. Однако лица у них были какие-то непонятные: то ли ошарашенные до предела, то ли исполненные смертельной тоски, застывшие, с отчаянием в глазах. Никто не шевелился, все трое застыли, уставясь в пол. Скорее уж, смахивали они на людей, с которыми произошло нечто крайне неприятное, причем не по их вине. Такие лица поручик уже видывал…

Он отметил машинально (его учили здесь подмечать всевозможные мелочи), что партикулярное платье на поручиках сидит, словно сшитое по мерке искусным батальонным портным (как оно наверняка и было), — а вот фон Шварцу, полное впечатление, достался костюм с чужого плеча: пиджак морщит на плечах, рукава самую чуточку длинноваты, да и брюки, есть такое подозрение, шились первоначально на человека повыше и пообъемистее телесами… Все трое одеты в полном соответствии с модами тех годов, куда были отправлены, — значит, им даже переодеться времени не дали, все происходило в страшной спешке.

Должно быть, он оказался последним, кого здесь недоставало: едва он присел на свободное место во втором ряду, генерал-майор Зимин (нетерпеливо ерзавший в своем кресле за столом, хотя подобное командующему отнюдь не свойственно) громко произнес:

— Итак, все в сборе… Начнем. Господа, я собрал вас, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие… — его лицо исказилось мимолетной гримасой, отчего-то казавшейся жалобной. — Вот, черт, прицепилась классика…

И вслед за этим он вдруг выругался — коротко, но чрезвычайно грязно, совершенно как извозчик или крючник. Поручик прямо-таки вылупил глаза: за эти два месяца он привык считать командира образцом корректности и вежливости, даже при разносе за серьезные упущения не повышавшего голоса и уж тем более не употреблявшего ругани. Судя по лицам других, для них это тоже оказалось совершеннейшим сюрпризом.

Зимин криво улыбнулся, уголок рта у него непроизвольно дернулся, каким-то чужим, тусклым голосом он проговорил, глядя в стол:

— Прошу прощения, господа… Нервы… Итак… Произошло то, чего мы всегда боялись больше всего. Доверяя господам ученым, которые именно это и считали самым жутким… в чем я с ними совершенно согласен, впрочем… Господа… Грядущее изменилось. И не в каких-то мелких деталях, а кардинальнейшим образом. Там, впереди — он сделал неопределенный жест, — все теперь совершенно иначе. Все другое

И замолчал так, словно у него перехватило дыхание. Возможно, так оно и было. Над сидящими словно бомба разорвалась, по залу пронесся общий то ли вздох… ну, не хотелось называть это стоном, взрослые люди, в офицерских погонах и с учеными степенями, и все же…

Поручик сидел в совершеннейшей растерянности. Он ничего не знал и не понимал, но именно этого его учили последние два месяца бояться как самого жуткого, что только может произойти на свете, — ну, разумеется, не считая некоего вселенского катаклизма с гибелью всего человечества или почти всего, как это уже однажды на его глазах случилось…

Голос Зимина зазвучал уже по-другому, с прежней энергией и деловитостью:

— Господа, отставить эмоции! Я понимаю, я сам… Однако просьба взять себя в руки. Следует без промедления приступить к делу.

«А почему, собственно, „без малейшего промедления“? — вяло и отрешенно подумал Савельев. — Вы же сами нас учили, господин генерал, что в нашей службе попросту не нужна спешка — потому что нам доступно любое тысячелетие, любой век, год и даже час, а потому мы никогда не в состоянии опоздать.

Ну, должно быть, ситуация такова, что прохлаждаться просто жутко — вот и все…»

— Прошу вас, господин штабс-капитан, — сказал Зимин. — Можете не вставать…

Штабс-капитан фон Шварц тем не менее поднялся, он стоял, уронив руки, утратив всю офицерскую стать, какой прежде отличался. Поручику пришло в голову, что он похож сейчас на неуклюжего, нескладного деревенского парня, то ли лешего узревшего, то ли растерявшего по лесу вверенных ему коров.

— Все произошло совершенно неожиданно, господа, — глухо произнес фон Шварц, не отрывая взгляда от паркетин под ногами. — Средь бела дня, без малейших предварительностей, как гром с ясного неба…

…Фон Шварц ничем особенным не занимался — просто-напросто сидел и курил, дожидаясь часу пополудни, когда предстояло выйти из скромно обставленного гостиничного номера и отправиться по дальнейшим делам. Оставалось еще полчаса времени. Он сидел, отодвинувшись от стола, не глядя в окно, ни о чем не думая и ничего не прикидывая, — весь план действий на сегодняшний день был давным-давно продуман, вдобавок не произошло ничего, чем стоило бы обеспокоиться. Гладко все проходило, совершенно гладко.

Тут его, по его собственному выражению, и накрыло.

Расхлябанный старый стул словно растаял, и фон Шварц, ничего подобного не ждавший от привычной мебели, полетел на пол спиной. Его многому выучили, в том числе и падать грамотно, и он, несмотря на неожиданность, сумел-таки извернуться так, чтобы не треснуться затылком, но вот той частью тела, что в приличном обществе не поминается, приложился, словно тяжелым сапогом под копчик пнули. Буквально взвыл от пронзительной боли.

На миг упал совершеннейший мрак, показалось, будто сквозь тело просквозило нечто вроде ледяного вихря. Ощущения оказались почти неописуемы словами (фон Шварц честно уточнил — из-за боли и ошеломления он не в состоянии четко отделить внешние ощущения от внутренних).

Все схлынуло почти моментально — кроме боли в ушибленном месте. Фыркая и шипя сквозь зубы, фон Шварц все же достаточно быстро поднялся на ноги.

И едва не заорал благим матом.

Гостиничный номер стал другим. Абсолютно другим. Планировка и размеры остались теми же самыми, но вместо железной непритязательной койки появилась никелированная кровать с горкой подушек, вместо обшарпанного шифоньера — гораздо больший, красивый, с резьбой, вместо расшатанных стульев — мягкие полукресла. И столик с телефоном обернулся иным — на гнутых изящных ножках, и телефон другой — белый, красивее.

Неизвестно, сколько бы он еще стоял, оцепенело таращась на изменившуюся обстановку, но взгляд случайно упал за окно. Занавески, опять-таки гораздо более роскошные, распахнуты, как и прежде.

Улица сохранила примерно тот же вид, дома почти не изменились — но вот детали

Менее минуты назад в трехэтажном доме напротив располагались, судя по вывескам, советское учреждение, ведавшее прокладкой трамвайных путей, — «Главгортрамстрой» — и еще несколько контор с подобными же, резавшими даже привычное ухо путешественника по времени названиями, напоминавшими собачий лай.

Сейчас все прежние вывески исчезли, осталась одна-единственная, протянувшаяся над первым этажом во всю длину здания: «Людвиг Карлсбауэр — ювелирные работы. Поставщик двора его императорского величества». Вывеску венчал двуглавый орел — как и полагалось носившему столь почетное звание коммерсанту…

Пешеходы выглядели иначе — этакая «чистая публика», в старые времена как раз и заполнявшая центр города. Привычно придерживая саблю, прошел офицер в белом кителе и золотых погонах, совершенно, как здесь выражались, «старорежимный». Отлично видно было из окна, как уличное движение на перекрестке искусно регулирует белым жезлом высокий, статный городовой, опять-таки прежний.

Проезжающие машины своим обликом соответствуют тридцать восьмому году, но марки незнакомые…

Ошеломление оказалось столь сильным, что в холодный пот бросило. Фон Шварц ощутил, как его понемногу начинает заливать противный липкий ужас, — и постарался взять себя в руки, насколько удалось. Не истеричная гимназистка как-никак. Возвращался холодный расчет: следовало понять, где он вдруг оказался, а потом быстренько сообразить, как из всего этого выбираться.

В отличие от некоторых других сослуживцев, не склонных особенно вникать в чисто научные дела, сопровождавшие деятельность батальона, фон Шварц как раз научными бюллетенями интересовался — конечно, только теми, которые, не имея должного образования, мог понять. Он помнил о гипотезе профессора Челышева, не исключавшей, что по Времени, подобно не пересекающимся параллельным прямым Лобачевского, простираются бок о бок с нашей временной линией иные, где все устроено иначе — то ли чуточку, то ли значительно иначе. Правда, проводившиеся батальонными физиками изыскания эту версию опровергали.

Однако то, что фон Шварц видел за окном… Можно было предположить, что его неведомым образом выбросило в некую «параллельную линию». Время здесь течет точно так же — вот он, настенный отрывной календарь, пусть и чуточку иного облика, тот же год, месяц, день… Только здесь (лихорадочно прикидывая!) либо красные проиграли в гражданской, либо никаких революций не совершилось вовсе…

И тут он увидел нечто, опровергавшее подобные догадки. В темнополированную крышку телефонного столика оказался словно бы утоплен, как муха в янтарь, его собственный серебряный портсигар с выпуклым глухарем на крышке. Только эта крышка и виднелась на поверхности.

Фон Шварц осторожно протянул руку, потрогал. Портсигар сидел на своем месте так плотно, словно его туда в качестве украшения заделал искусный краснодеревщик уже при изготовлении столика. Ага! Прежний столик был чуточку ниже, и новый, возникнув неведомо откуда, прихватил большую часть портсигара. Окажись столик повыше на вершок, поглотил бы портсигар целиком.

Фуражка штабс-капитана валялась на полу — ну да, там, где раньше была убогонькая вешалка, теперь — гладкая стена, не выбеленная, а оклеенная светло-желтыми обоями. Вешалка пропала, и фуражка свалилась на пол — уровень пола ничуть не приподнялся — вот и уцелела.

Фон Шварца передернуло: жутко и подумать, что с ним произошло бы, поднимись здешний пол повыше…

Потом он увидел торчащую прямо из боковой стены шифоньера половинку собственного портфеля, рыжего, с тусклой железной застежкой, непрезентабельного, как многое в прежнем советском тридцать восьмом году. Распахнул дверцу. Там висели фрак, несколько рубашек, пиджак в мелкую клетку, еще какая-то одежда, а на полу стоял роскошный чемодан из темно-вишневой кожи, как раз и скрывший ту половинку портфеля, что оказалась внутри. Фон Шварц, ухватив чемодан за ручку, попробовал его сдвинуть, но тот не поддавался, казался словно приколоченным боком к стенке.

Да нет, конечно, это половинка портфеля с ним слилась, став единым целым, вот чемодан теперь и не сдвинуть…

Очень похоже, не штабс-капитана перебросило в другие временные линии, а та, единственная, в которой он пребывал, вдруг изменилась напрочь. Грядущее стало иным. Случилось самое страшное, чего они боялись, похуже гипотетического нападения стаи альвов на батальон, к которому на всякий случай давно изготовились…

Нужно было как-то выбираться назад — если только это «назад» существует на своем месте, в чем, строго говоря, нельзя быть уверенным, не зная, с какого момента произошли изменения. Но все равно, ничего другого не остается. «Карета» стояла (по крайней мере, несколько минут назад) верстах в десяти отсюда, в Измайловском лесу, в подвале заброшенных и опустевших еще в гражданскую капитальных купеческих складов, но вот как обстоит дело сейчас? Лучше не думать, что и там могло произойти нечто подобное ставшим единым целым шифоньеру, чемодану и портфелю, — чтобы не лишаться последней надежды, не сорваться в вовсе уж черное отчаяние. Должна уцелеть карета — и точка! Сам-то он уцелел…

Вот только как прикажете добираться? Извозчики и таксомоторы здесь наверняка имеются во множестве — но советские деньги решительно непригодны — никто даже не поймет, что это такое. И внешний вид…

Он посмотрел на себя в зеркало, ставшее раза в три больше и обретшее резную раму. Коверкотовая гимнастерка с вышитыми золотом и цветным шелком нарукавными знаками, командирский ремень со звездочкой, по четыре шпалы на петлицах. Бравый сотрудник НКВД — еще несколько минут назад, а теперь, с точки зрения обитателей этого грядущего, и вовсе непонятно кто.

Стоп, стоп… Даже если здесь все же была гражданская, которую проиграли красные, подобная форма просто не успела появиться, никто ее попросту не опознает как «совдеповскую». А это шанс, господа, это шанс пройти незамеченным. Особенно если быстренько спороть с нарукавных нашивок серпы-молоты и красные звезды, орден Боевого Красного Знамени отвинтить и убрать в карман вместе со знаком «Отличник НКВД», а вот монгольский орден, здесь наверняка совершенно неизвестный, присобачить на околыш фуражки вместо красной звездочки. Великоват, нелепо будет смотреться, ну да что поделаешь… И будет он, скажем, военным атташе Экуадора или Уругвая — кто здесь, не считая дюжины-другой людей, способен его разоблачить? Кто из этих беззаботных прохожих знает, как должна выглядеть настоящая военная форма уругвайских господ офицеров? Ограничится все любопытными взглядами — и только. Десять верст можно прошагать и походным шагом, в конце-то концов. Заряженный наган в кобуре, а в кармане галифе маленький маузер с запасной обоймой — это придает некую уверенность… Или все же позаимствовать одежду из шифоньера? На первый взгляд, она явно великовата, но тут уж ничего не поделаешь, хорошо — не мала. Вон и штучные брюки, и две пары штиблет…

Так ничего и не решив, он на цыпочках подошел к двери, потрогал ручку, присмотрелся и выругался сквозь зубы… Дверь стала новой — гораздо роскошнее, а вот замок остался прежнего типа — отпиравшийся и запиравшийся исключительно ключом — изнутри его открыть невозможно. Ну, предположим, нас и с такими препятствиями учили справляться, нужно поискать что-то, способное сойти за отмычку, собственный перочинный ножик остался в портфеле — в той его части, что слилась с чемоданом намертво, кто ж знал…

Решаться? Так что же выбрать — чужой костюм или облик военного атташе из экзотических дальних стран?