Николай замялся. Он не был уверен, нужно ли говорить об этом.
— Да? — Следователь поднял на него глаза, оторвавшись от протокола. — Что вы хотели добавить?
Губанов глубоко вздохнул.
— Владилену нравилась свобода. Я не имею в виду распущенность, ни в коем случае, но он стремился хотя бы в чем-то быть свободным от обязательств. Он несколько раз упоминал о том, что расписание репетиций, выступлений, гастролей, мастер-классов, занятий с учениками в Гнесинке и всего прочего накладывает очень много ограничений и он почти не волен распоряжаться собой. У него было такое выражение: «Обслуживание глотки — это большой труд». То есть нужно четко следить за режимом дня, питанием, здоровьем, физическими нагрузками, чтобы петь так, как пел Астахов. И ему хотелось хотя бы в личной жизни быть свободным от слова «надо». Я понятно объяснил?
— Да, вполне, — кивнул Дергунов. — Значит, вы заходили к Астахову позавчера вечером?
— Заходил.
— Зачем? У вас было к нему какое-то дело? Или он сам вас пригласил?
Николай почувствовал, что устал. Говорить правильными длинными фразами, как это делают умные образованные люди, было тяжело. Он решил, что произвел уже достаточное впечатление на Дергунова, можно отпустить вожжи и разговаривать нормальным языком, привычным и простым.
— Да я просто вышел прогуляться перед сном, проходил мимо, вижу — Владилен сидит на крылечке, курит. Я и подошел поздороваться.
— В котором часу это произошло?
— Около одиннадцати вечера. Может, в начале двенадцатого.
— Что было дальше? Вы поздоровались и…?
— Я подошел и присел рядом.
— Почему? Вы хотели о чем-то поговорить? Или Астахов сам вас позвал?
«Хороший следователь, — одобрительно подумал Губанов. — Дотошный, ни одной мелочи не упустит. Вот бы Мишке таким же стать! Но ведь не станет, кишка тонка. Умом-то бог его не обидел, да только ум этот не в ту сторону направлен. Эх, обидно!»
— В доме Владилена все окна были нараспашку, я видел, что там полно гостей, музыка доносится, голоса, смех, в общем, народ веселится. А хозяин сидит один на крыльце. Меня будто по сердцу резануло, понимаете? Печальный, одинокий… И я подумал, что, может, нужно поддержать как-то или просто побыть рядом.
— То есть он вас не звал, не приглашал?
— Нет, — покачал головой Николай. — Я сам подошел.
— Хорошо. О чем вы говорили?
— Да так, ни о чем особенном. Немножко о футболе, немножко о погоде. Владилен обычно разговорчивый, всегда в центре внимания, любит рассказывать, особенно про поездки на гастроли, всякие смешные истории вспоминает, анекдоты травит, а тут сидел и еле-еле слова из себя выдавливал.
— То есть был подавленным?
— Ну, наверное, можно и так сказать.
— Как вам показалось, Николай Андреевич, Астахов был именно подавленным или, например, испуганным? Или просто расстроенным?
Губанов не очень уловил разницу между «подавленным» и «расстроенным», но следователю, конечно, виднее, особенно такому дотошному и внимательному. А вот был ли Владилен испуганным? Пожалуй, нет. Точно нет. Понятно, почему Дергунов спрашивает об этом: возможно, среди приехавших на дачу гостей оказался кто-то, кого певцу стоило бояться. Кто-то, кто знал о Владилене что-то нехорошее или даже опасное. Шантажировал его или угрожал… Но Астахов ни словом не обмолвился ни о чем таком. Николай отчетливо помнил исходящий от сидящего рядом соседа запах одеколона, смешанный со свежим перегаром, и тихий, какой-то монотонный голос, безразличный, угрюмый. «А какой смысл? — проговорил Астахов, когда обсуждали победу «Торпедо» в недавнем матче. — Какой смысл во всех этих играх и этих победах? В этих голах и очках? Нет никакого смысла». Николай удивился, но спорить не стал, хотя и не был согласен. Заговорили о погоде, о том, что давно не было дождя и даже ночью не наступает освежающая прохлада, и снова Владилен сказал что-то о смысле, дескать, какой смысл думать об этом и переживать, если мы все равно не можем ни на что повлиять или что-то изменить.
— Нет, — твердо ответил Губанов, — испуганным он не выглядел, в этом я уверен.
— Потерпевший не называл вам имена гостей, которые позавчера находились у него на даче? Может быть, не имена, а должности, места работы?
— Да я не спрашивал, — пожал плечами Губанов. — Какая мне разница? Все равно я никого из них не знаю.
— Ну да, ну да, — понимающе покивал следователь.
Они проговорили почти два часа, Николай сперва во всех деталях описал свою последнюю встречу с Астаховым, затем пошли вопросы о более ранних событиях. Что рассказывал Астахов о себе, о своей жизни, о своих женщинах, об интригах в театральной среде? Кто к нему приезжал за все годы, что Губанов был знаком с соседом? С кем из соседей по даче Астахов общался, с кем дружил, кто был вхож к нему в дом? Что говорят о Владилене Семеновиче в поселке, не ходят ли какие сплетни о нем? Какие напитки предпочитал употреблять потерпевший и много ли мог выпить за раз?
В конце Губанов внимательно прочитал протокол, написал, что замечаний и дополнений не имеет, поставил подпись и, уже уходя, вдруг спросил:
— Какое у вас образование, товарищ Дергунов?
Тот глянул недоуменно, помолчал немного, будто осмысливая неожиданный и не вполне уместный вопрос.
— Высшее. А в чем дело? Почему вы интересуетесь?
— Я же кадровик, — улыбнулся Николай. — У нас в системе МООП острая нехватка квалифицированных кадров, вот я и хотел узнать, где готовят таких хороших следователей.
— Ах это… — Лицо Дергунова, слегка напрягшееся, снова расслабилось. — У меня непрофильное образование, я окончил педагогический, по диплому — учитель истории. На следственную работу направлен по комсомольской путевке, но мне очень повезло с наставником. Знаете, бывают такие старые опытные сотрудники, которые хорошо умеют объяснять, передавать свои знания. Натаскивать, одним словом. А про ваши кадровые проблемы я наслышан. Если честно, то и у нас не лучше.
Да понятно, что не лучше. Откуда хорошим следователям взяться, если уголовный процесс в том виде, в каком он существует в середине шестидесятых, имеет всего пять лет от роду? До нового Уголовно-процессуального кодекса, введенного в действие с 1 января 1960 года, предварительное следствие регулировалось кодексом, принятым еще в начале 1920-х годов, да и на него с течением времени внимания обращалось все меньше и меньше. Если по общеуголовным преступлениям положения закона более или менее выполнялись, то по делам, имевшим хотя бы минимальную политическую окраску, сотрудники НКВД должны были руководствоваться различными уголовно-процессуальными актами так называемого чрезвычайного характера. Актов этих принималось великое множество, и они вынуждали проводить следствие очень быстро, в усеченном виде и с усеченными требованиями к доказательствам, а также запрещали кассационное обжалование приговоров. Иными словами: твори что хочешь, никто тебя не проверяет и никто тебе не указ. В результате предварительное следствие подчинялось вообще не закону, а различным особым режимам, предусмотренным для разных категорий дел. После смерти Сталина за кодификацию уголовно-процессуального права взялись всерьез, приняли сначала Основы уголовного судопроизводства, а потом и новый УПК, но ведь тех, кто работает в следствии, нужно обучить работать по новым правилам. Сам Николай Губанов в институте не учился, высшего образования не получал, но прекрасно понимал, что и как должно происходить, чтобы на практической работе оказались квалифицированные следователи. Сперва умные люди, ученые и специалисты, должны как следует изучить новые законы, понять, что стоит за каждой строчкой и каждым словом, написать толковые подробные учебники, подготовить плеяду преподавателей, которые будут науку нового уголовного процесса доносить до учеников, студентов. Потом эти студенты должны провести в стенах своих вузов сколько-то лет, прийти на следственную работу и начать набираться опыта. На это тоже нужно отвести лет пять как минимум. Только тогда можно надеяться, что расследованием преступлений станут заниматься толковые и знающие специалисты. А сейчас, в середине 1966 года, разве можно на это рассчитывать? Понятно, что нельзя. Кадровику Губанову это было более чем очевидно. Такие, как Дергунов, встречались пока крайне редко и могли рассматриваться только как случайное везение, а не как закономерность. Да и то лишь в прокуратуре, куда несколько десятилетий назад передали следствие. В МВД, которое теперь называется МООП, следователи появились не так давно, и, если учесть, какие низкие требования предъявляются к уровню образования сотрудников, можно себе представить, какова квалификация этих следователей. Спасибо, что хоть читать умеют: могут открыть кодекс и посмотреть, что там написано. Если захотят, конечно. Взять того же Мишку, младшего братца: всего три курса пока отучился, а уже назначен на должность. И ладно бы еще, если бы он действительно хотел стать хорошим профессионалом, все-таки парень он способный, учителя еще в школе это отмечали. С его мозгами он до многого мог бы и сам дойти, не дожидаясь, пока его научат, было бы желание. Так ведь нет у него такого желания, как ни обидно это признавать. Быть следователем, носить форму с погонами, иметь в кармане удостоверение, гордо представляться: «Следователь Губанов Михаил Андреевич» — вот что ему нравится. Допрашивать, строго посматривая из-под нахмуренных бровей. Разговаривать с подследственными вкрадчивым и язвительным тоном. Выглядеть великодушным и понимающим, общаясь с потерпевшими и обставляя все так, будто расследованием дела и привлечением виновного к ответственности он делает огромное одолжение, приносит великое благо, причем совершенно бескорыстно и безвозмездно. Наслаждаться властью.