Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Алексей Чернов

Темный рыцарь Алкмаара

Глава 1

— Мортиссс зовет-с-с-с. Вс-сставай…

Шепот напоминал шорох змеи в осенних листьях.

Дарган поднес руку к лицу и медленно поднял веки. Хотя тело повиновалось безупречно, веки почемуто перестали подниматься сами. А еще — глаза саднило, будто в них насыпали песку.

Свет хлынул — ослепительно, белый, сквозь его белизну с трудом проступали краски — резкие, кричащие, злые тона. Аквамарин вместо синего и вслед — ядовито-зеленый, затем немного малиново-красного, остальное виделось серым или черным. Попросту тьмой.

Интересно, каким кажется мир остальным алкмаарцам — только черным и белым? Впрочем, этим утром серый и черный преобладали в окружающем пейзаже. Еще вчера, когда армия Мортис остановилась на пограничных холмах, внизу расстилались зеленые поля, рощи олив отливали серебром, виноградные лозы вились по белым столбам. Теперь все увяло. Листва летела с деревьев серым дождем, трава никла, хлеба, так и не вызрев, осыпали зерно из тощих колосьев. Люди сидели по домам, в ужасе ожидая решения своей судьбы. Они покорно отдали все, что только могли отдать, за обещание с-сох-х-хранить ж-жизнь на время.

— Мортис-ссс ж-ждет, — шипел голос.

Мертвые воины поднимались и строились, готовые двигаться дальше. Серые жухлые лица, как засохшие комья прошлогодней листвы, тусклые нагрудники, драные рукава колетов, покрытая плесенью кожа ботфортов. Мимо проскользнули белыми сгустками тумана призраки. Прошествовала Баньши — белолицая дама в роскошном бело-сером платье. Вот уж в чьем наряде нет ни капли живой краски! И вот у кого не стоит становиться на пути!

Огромная армия, повинуясь голосу мертвой богини, поднималась и отправлялась в поход. Пыль, поднятая тысячами ног, застилала еще низкое солнце, и все вокруг становилось окончательно серым. Они шли так день за днем. День за днем под шипение Прушина, под крики стервятников, под стоны умирающих. Иногда Дарган ничего не слышал, кроме невнятного шепота. Он шел за всеми — для низшей нежити приказы бесплотной богини звучали отчетливо — своих мыслей в их головах не водилось со дня смерти. Даргану же приходилось делать вид, что он — как все. А это бывало порой ох как трудно!

Командиры стояли поодаль, слушая, что говорит им глашатай Мортис Прушин, согласно кивали.

Дарган остановился, прислушался.

— Путь на с-с-север, — шипел Прушин. — До заката подойти к границе Империи…

На миг перед глазами возникло некое подобие карты, и рука, когда-то изящная и полная красоты, а ныне всего лишь рука скелета, прочертила путь через пески Северной пустыни. Значит, понадобится вода.

Дарган развернулся на каблуках и направился к колодцу. Здесь набирали фляги человек пять из отряда по-прежнему живущих. Магия смерти их не коснулась — они сами встали под знамена Мортис, охотно присягнули богине смерти. Здесь же стоял темный эльф из Шеглага. Он еще не приноровился к своему новому состоянию и постоянно закрывался ладонью в зеленой перчатке, как будто опасался, что солнце сожжет его узкое, красивое даже после смерти лицо.

— Чего тебе? — спросил худой и жилистый парень — из тех, кто числился живым, потому что сердце его билось.

Он походил на жердь, на которой алкмаарцы вывешивали черные и белые флажки по утрам, приветствуя духов усопших.

В Алкмааре предки всегда предостерегали живущих потомков о грядущих опасностях. Но только не в этот раз.

— Умыться, — бесцветным голосом ответил Дарган.

— Отойди, от тебя с-с-смердит, — живой не слышал голос глашатая Прушина, но шипел точно так же.

Дарган остался стоять. Парень-жердь лгал. Да, от прочей нежити смердит. Но от Даргана не исходил запах тления. Быть может, просто воняла грязная одежда. Никто не спорит, одежда грязна и воняет. Но не больше, чем у любого живого, забывшего в походе, что такое ванна с горячей водой.

— Мне надо умыться, — повторил Дарган.

— Не трогай его, — шепнул приятель тощего, отступая. — Одной Мортис известно, что может прийти в гнилую голову этому парню. Мортис прикажет — и он исполнит. Велит нас порвать на куски — порвет.

— Но не по собственному желанию, — достаточно громко сказал тощий.

Как они ошибаются, — усмехнулся Дарган. Правда, мысленно. Лицо его ничего не выражало. Бледно-серое, припорошенное пылью и пеплом, оно казалось вылепленным из воска. В последние дни было слишком много пепла, не помогал даже кусок шелковой ткани, которым он закрывал лицо, как это делали в Алкмааре, отправляясь в пустыню. Волосы, когда-то черные и блестящие, теперь сделались тускло-серыми. Лишь поблескивал золотом шнурок, стягивающий длинные пряди в хвост на затылке.

Дарган взял деревянный ковшик, зачерпнул из ведра и плеснул себе в лицо, потом сделал пару глотков. Мертвый воин не должен пить, а Дарган пил. Правда, совсем немного — на день хватало одной кружки. Он вновь потянулся ковшиком к ведру. Обычно он старался оказаться у колодца или пруда, когда рядом не было никого из живых, на восставших мертвецов из рядовых не стоило обращать внимания: нежити нет дела до чьих-то странных привычек. Но сегодня такого случая не представилось.

— Отойди, урод, — зашипел парень-жердь. — Ты испоганил воду своими гнилыми губами.

Меч Даргана вылетел из ножен мгновенно. Отличная сталь, заточенная древней алкмаарской магией в час своего рождения. Один взмах, и клинок снес голову с плеч наглеца.

Брызнула струей кровь, пятная грязно-серую одежду Даргана, которая когда-то была ослепительно белой. Обезглавленный труп рухнул возле колодца. Алая кровь, такая алая, что глазам было больно на нее смотреть, била из артерии струей.

— Что это? — пробормотал приятель тощего.

— Смерть, — отозвался Дарган. — Смерть без магии смерти.

Люди попятились. Темный эльф тоже. Никто из них и не подумал защищаться. Если человек убит, значит, такова воля Мортис, — ни один из ее воинов не может сам по себе схватиться за меч. Так они полагали, трепеща, позабыв, что высшая нежить обладает и умом, и волей. Правда, Дарган не относился к высшим, и это многих сбивало с толку.

Убийца беспрепятственно зачерпнул ковшиком воду и напился. Приятели тощего застыли от ужаса.

Напившись, Дарган бросил ковшик за землю и направился к своему отряду.

День начинался неудачно. Не то чтобы Дарган сожалел, что убил тощего. Он давно привык с равнодушием относиться к пролитой крови. Его не интересовало, сколько людей и от чего умирают вокруг — от удара меча и секиры, или магия смерти косит людей, чтобы Мортис могла поднять их вновь и влить свежую нежить в свои войска. Тощий умер от меча — безголовому уже не подняться, он будет просто лежать в серых песках, обретя недоступный для прочих покой. Что ж о нем сожалеть?

Просто не стоило привлекать к себе внимания. Только и всего.

Дарган снял с пояса шелковый платок и вытер клинок. Заскорузлая ткань, темная от пропитавшей ее крови, на миг окрасилась алым, чтобы тут же померкнуть. Он пристроился к своему отряду последним. Он — единственный из них, кто слышал голос Мортис невнятно, как слышит приказы безмясой высшая нежить. Командиры, не в силах разобрать слова богини смерти, обращались к Прушину. Но глашатай Мортис никогда не сообщал волю богини простому солдату. Иногда Даргану казалось, что его попросту не замечают, ни рядовые мертвые воины, ни их командиры, однако, стоило ему попытаться повернуть назад, как его тут же окликали. В такие моменты он становился видимым — как будто на общем сером фоне он один проступал цветовым пятном.

Сейчас Дарган шел вместе с рядовыми, как приказано было: на север. Шагал со всеми, но не в ногу. Остальные маршировали исправно — Мортис контролировала каждый их шаг.

— Левой! Левой! — Мертвые воины вздымали пыль на дорогах Алкмаара, направляясь к границе с Империей.

Две недели назад в Альзонии в главном арсенале они экипировались: металлические кирасы, длинные мечи и щиты. Только шлемы почему-то не взяли. Быть может, стальной шлем мешает слушать приказы Мортис? Там же, в арсенале, они оставили прежние одежды и натянули положенные пехотинцам колеты, кожаные штаны и ботфорты.

Но Дарган так и остался в своих белых одеждах из шелка. И доспехи сохранил фамильные — пластинчатый нагрудник с многочисленными шнурками, шлем с назатыльником, украшенный алыми перьями, не захотел иного меча взамен отцовского, полученного в наследство. Только толстый серый плащ, который защищает в пустыне от холода по ночам, прихватил Дарган на военном складе в столице. Пусть тепло мертвецам уже ни к чему, но такой плащ сбережет тело от стервятников, дождей и снега. А на севере, в землях Горных Кланов, дождь и снег — частые гости. Что касается стервятников, то они летели за армией Мортис тучей.


* * *

— С-пешите! — шипит Прушин, передавая приказы бесплотной богини. — Мортис-с жаждет отомс-стить!

Уже несколько часов подряд шаркают сотни ног, поднимая клубы пыли. Глаза Даргана режет, будто в них насыпали по горсти песка.

Песок повсюду. В этих землях и прежде мало что росло, а сейчас не осталось ни единого побега, ни одного дерева или куста в округе. Даже сам песок из желтого сделался серым. Тысячи смердящих мертвецов — это сила. В армии нежити все скалят зубы, но никто не смеется.

— Побереги-с-сь!

Мимо черной тенью проносится рыцарь смерти. Шлем снят с головы всадника, закинут за спину на ремне, гремит, ударяясь о вороненые доспехи. Черные волосы стянуты серебряным шнурком и веют по ветру. Белое восковое лицо, в презрительной усмешке изогнуты губы. Гремят доспехи коня и гремят удила, надетые на костяные бивни, вспыхивает пламя вокруг копыт. Не касается пыльной земли копытами конь — летит по воздуху, быстр и неостановим. Подгоняет всадника голос Прушина.

Едва успевает увернуться от грозного скакуна человек в грязном плаще. Но, увернувшись, теряет равновесие и падает в пыль.

— Вот же тварь, — бормочет, вставая. — Совсем мальчишка, а командует целой сотней.

Дарган провожает рыцаря смерти взглядом. Он не может ошибиться. Это Зитаар! Дарган делает шаг вослед умчавшемуся всаднику и, скрипнув зубами, следит, как огненные всполохи удаляются, скользя над серой землей.

Год назад Дарган сделался смертельным врагом этого человека. Год и целую жизнь тому назад.

Глава 2

— Деревья не распускаются, — сказала Лиин, глядя на розовые бутоны вишни.

Четыре больших дерева, росших по углам двора, давно уже покрылись бутонами, будто окутались розовой дымкой. Но дымка так и не перешла в кипение цвета.

Когда вишня распускается, лепестки у нее нежнорозового цвета, а потом день ото дня они становятся все алее — будто набухают кровью. В день, когда цветы опадают, вся земля Алкмаара становится алой — мостовые из коричневых плиток, черепичные крыши домов, аккуратно постриженные кустики остролиста, все как будто дымится свежей кровью.

Дарган протянул руку и коснулся бутона. Лепестки тут же посыпались на камни. Розовые снаружи, изнутри они были тронуты неприятной желтизной, а у основания сделались коричнево-серыми.

Быть может, южный ветер со Стеклянной пустоши принес убийственное дыхание раскаленной наковальни пустыни? Но нет, время дуть южным знойным ветрам еще не настало. Шел месяц цветения вишни, месяц западного ветра, несущего дожди с Горгового моря и дыхание весны в земли Алкмаара.

— Клянусь всеми духами предков, — мне это не нравится, — прошептал Дарган.

Он потянулся к следующему цветку.

— Не надо! — схватила его за руку Лиин.

— Почему?

— Пусть будут такими. Пусть… — она смутилась. — Хотя бы до вечера.

Деревянные, покрытые лаком столешницы уже уложили на каменные столбики сада так, что они образовали один большой стол — от ворот учтивости до самого порога. В доме накроют еще один маленький стол, где расположатся самые уважаемые гости.

Лиин была уже в розовой накидке — по цвету точь-в-точь такой же, как бутоны все еще не распустившейся вишни. Тонкий золотой кант шел по краю ткани — для свадьбы невеста выбрала самую скромную накидку. С утра девушка надела ее для обряда, чтобы призвать умерших предков на свадьбу, но так и не сняла, явилась в свадебном уборе на совместное чаепитие двух семей.

Досадная оплошность. Алкмаарцы всегда и во всем соблюдают условность обрядов. Нарушение древних обычаев причиняет их душам страдания, а духов предков охватывает тоска, похожая на боль. Если Лиин забыла о том, что должна была снять накидку, значит, не покой, а тревога и страх царили в душе невесты.

— Предки отозвались? — спросил Дарган.

— Отозвались, кажется…

— Может быть, они против нашей свадьбы? — спросил жених, мрачнея.

— Нет, ну что ты! — Лиин предостерегающе вскинула руку. — Я спрашивала глашатая — они согласны.

Если живущий не уверен, что правильно слышит голоса предков, то вынужден обратиться к глашатаю. Тот верно истолкует слабые голоса ушедших, не томя их души коварными вопросами. В таких вопросах ошибки быть не должно: месть мертвых — страшная месть.

И все же Дарган нахмурился еще больше. То, что перед свадьбой души предков не захотели разговаривать с невестой — плохой знак. Самое время вспомнить, что дом Зитаара состоит в родстве с великим домом короля-жреца Ашгана — самого могущественного чародея Алкмаара. А дом Тагана, к которому принадлежал Дарган — отнюдь не самый уважаемый клан, проживающий на оазисе близ Фундхеры, не провинциалам тягаться со столичными колдунами. Кто знает, не Ашган ли наслал это бедствие, мстя за обиду племянника? О, да, Ашган мог бы… Вполне. Но в этом случае предки поведали бы Даргану о грядущей мести. Предки молчали. И это пугало больше всего.

— Клянусь гнилыми топями, беда бродит рядом, коварная, как пустынный мираж, — прошептал Дарган.

— Чего ты боишься? — Лиин вымученно улыбнулась. — Мы же не можем отменить церемонию?

Дарган кивнул. Разумеется, нет. Даже если бы все предки в один голос завопили: «Откажись!», он бы все равно не отступился от Лиин.

К тому же он уверен, что предки были вовсе не против их свадьбы. Другое тревожило ушедших, духи умерших хотели предупредить молодых о чем-то опасном, но о чем — так и не поведали.

Что же за сила такая, сумевшая запечатать уста мертвых!?

И не Зитаара боятся предки — кого-то другого. Но кого?..


* * *

Зитаар из дома Ашгана сватался к Лиин дважды. В первый раз еще год назад и повторно — зимой, накануне месяца перемены одежды. Оба раза Лиин ему отказала. Категорически, без колебаний и без всяких объяснений. Лиин была сиротой, но сиротой из богатого и знатного дома. Ее дед одно время даже соперничал с Ашганом, а его сыновья, дядья Лиин, обращались с любым человеком не из их клана с таким небрежением, будто уже сделались королями южных земель, и все остальные произнесли им вассальную клятву. Да и немудрено: дом Вегиан не только ссужал владельцев караванов звонкой монетой, но и давал им в охрану своих колдунов. Путь в земли Ништру через Авлаарские горы неблизкий и опасный, зато чудесные пряности, перец, черный и белый, мускатный орех, имбирь, что везли через пустыню караваны дома Вегиан, ценилось в Империи на вес золота.

Да и местные аристократы в Альзонии не меньше пряностей обожали диковинки тех земель. Ручные обезьянки, говорящие попугаи, драгоценная древесина, черная, как ночное небо, или алая, как кровь, с каждым годом все эти роскошества стоили все дороже. Неудивительно, что в сокровищнице клана в начале весны непременно ставили новый окованной железом сундук для золотых монет.

Как сирота, Лиин распоряжалась собственной судьбой сама и только к голосу предков обязана была прислушиваться, выбирая дорогу в грядущем. Какой бы выбор она ни сделала, дед обещал ей приданое — три горсти драгоценного розового жемчуга, сто локтей горящего как солнце шелка, а золота столько, сколько сможет унести ее будущий супруг.

На первое же предложение Зитаара она ответила «нет», даже не воззвав к предкам. В тот год в первый месяц весны вишни еще не начали цвести, и маги исправляли календарь, вычисляя верные даты, когда на священных деревьях должны появиться первые бутоны. Лиин видела уже шестнадцать цветений, а грядущее было семнадцатым — самый подходящий возраст для невесты. Зитаар считался лучшим женихом столицы. Да что там столицы — во всех землях Алкмаара он был самым завидным женихом. Правда, юноша на тот момент был не слишком богат, третий сын в семье мог рассчитывать только на могущество дома. Но духи предков оказались щедры, когда склонились над его колыбелью. Зитаару даровали высокий рост, крепкие руки и смелое сердце. Вот только взгляд его духи позабыли снабдить живым блеском. Так что глаза, отражавшие свет души, получились холодными, как сталь. Такой зябкий зимний свет на клинке прочнейшей закалки радует сердце воина, но не может согреть душу юной девушки. Это взгляд человека, который не знает ни пощады, ни снисхождения. Взгляд человека, который больше похож на остро отточенный меч. В походе он будет надежным и гибким и всегда исполнит приказ, у костра уступит место старшему, но не потеснится ради раненого товарища. Зитаар выбрал в невесты Лиин лишь потому, что о ее красоте непрестанно сплетничали в каждом доме столицы. И еще говорили о неприступности — будто бы она уже два года отвергает всех женихов, кто бы к ней ни посватался. «Но уж мне-то она не осмелится отказать», — решил Зитаар. Он и десятком слов с ней не перемолвился, даже не купил в подарок зеленого говорящего попугая из джунглей Ништру или какую другую безделку. Просто пришел в дом Вегиан и сказал кратко и твердо:

— Ты будешь моей.

Она же точно так же кратко и твердо ответила ему:

— Никогда.

Этот отказ Зитаара разозлил, но весьма позабавил деда Лиин, главу дома Вегиан, пожилого мага, способного разговаривать еще с первыми предками. И когда на другой день король-жрец Ашган лично явился в дом Вегиан, повелителю Алкмаара было сказано, что Ашган не смеет в данном случае давать советы, что предки подарили Лиин свободный выбор. И, если девушка говорит «нет», то предки ее «нет» одобряют.

Спор и ругань ни к чему не привели. Глава клана Вегиан не хотел родниться с магом Ашганом, видя в этом лишь одну невыгоду для себя и грядущий закат и поражение своего рода — так предсказали предки, и Вегиан им верил. Все дамы клана горячо поддерживали Лиин — одни из зависти, радуясь, что глупышка отказала такому блестящему жениху, другие — из чувств более дружеских — понимая, что рядом с Зиитаром Лиин будет несчастна, и жар сердца не могут заменить надменность и гордыня.

А на другой день, после того как Лиин отказала Зитаару, в столицу приехал Дарган.

После смерти отца он искал покровительства могущественной родни в Альзонии. Незваным явился он в дом Вегиан, и первым, кого повстречал в этом доме, была Лиин.

Увидев девушку, Дарган тут же спросил, не обещана ли она кому, не готовит ли накидку невесты?

Лиин засмеялась:

— Никому не обещана, никому не давала слова. Предки вернули мне свободу. Буду виться мотыльком — никто не поймает.

Едва раздался ее голос, как задрожал медальон, что висел у Даргана на груди под одеждой.

Но в тот день юный провинциал лишь смиренно просил дать ему приют под кровом могущественного дома. И только взгляд его, который время от времени встречался с взглядом Лиин, говорил более чем красноречиво.