Когда его спрашивали, что за зверь такой — «бариста», — он отвечал, что это «кофейный сомелье». Пояснение, которое любого могло запутать ещё сильнее… Но он действительно варил похожий на кофе напиток из цикория и ещё какого-то растения. Младший иногда его заказывал, хотя сослуживцы над ним посмеивались и говорили, что мужикам прилично пить только то, что горит, а не такую бурду, которую впору пить только бородатым хипстерам. Вроде бы это словечко было ругательным, хотя бородки на Острове многие пижоны носили.
Возвращался назад Виталий Евгеньич, прозванный Червонцем то ли за скупость, то ли за сияющую лысину, которая кому-то показалась смахивающей на довоенную десятку, всегда без мешка, но с дёргающимся глазом. Тут же напивался в дым, и до середины следующего дня его нельзя было беспокоить.
Конечно, трактир был не рестораном класса люкс (да кто их видел-то?). Всё, что могло облупиться и потрескаться в интерьере, облупилось и потрескалось. Но под крышей его было тепло, сухо и относительно чисто. Сюда приходили выпить знаменитого пива и поразвлечься даже бойцы конкурирующего клана — «еноты». Раньше им разрешалось. Хотя это часто вызывало проблемы. Сам факт, что в барсучью нору захаживают коты и еноты, чтобы набухаться и подраться, уже давно не вызывал шуток и анекдотов, которые давно всем надоели.
Впрочем, «еноты» теперь заходили сюда нечасто, с тех пор как троим из них тут хорошо вломили. Червонец был этим недоволен, потому что терял доход. Но поделать ничего не мог.
Магнаты жили в состоянии холодного мира. Они никогда не воевали — поди, не Монтекки и Капулетти, — но часто ссорились.
«Друг без друга им никак, нашим хозяевам, — говорил Абрамыч, протирая бокалы, висящие ножками вверх в специальной стойке, — У одного — рыболовецкие сейнеры, у другого — холодильные камеры. У одного — уголь, мазут и смазочные материалы, а у другого — паровые машины импортные и портовый терминал. Поэтому и не воюют, хотя раньше, при их предшественниках, всякое бывало».
Но драки между наёмниками одного и другого, вместе составлявшими гвардию, вспыхивали регулярно, почти как у Дюмы, который про мушкетёров писал. Гвардейцы Михайлова звались «бойцовыми котами». Мало кто знал, откуда это название пошло (хотя Младший как раз таки знал и удивлялся, что в окружение неотёсанного бычары мог затесаться кто-то из читавших Стругацких).
Гвардейцы Кауфмана назывались «енотами». И вот тут-то разночтений быть не могло — каждый ребёнок в Питере знал, что ещё до войны была такая контора, где служили так называемые солдаты удачи, воевавшие за звонкую монету там, куда их посылали. Хотя сами они говорили, что деньги брали только от хороших нанимателей. Может, и так.
Видимо, кто-то из них пережил даже Катаклизм и сумел адаптироваться в новом мире. Но в городе, культурной столице, не осталось никого, кто мог бы рассказать об этом периоде в жизни конторы, а все её ветераны давно поумирали. Как бы то ни было, «енотов» боялись и уважали не столько за прошлое, сколько за то, чем они являлись сейчас.
Похожее на сундук здание Новой биржи, чьей достопримечательностью были широкие солнечные панели на крыше (говорили, что они функционируют) и зелёное остекление, которое восстановили после Войны, одно из самых высоких на острове, — стояло прочно и надёжно, угрожая спаренными зенитными пулемётами всем незваным гостям. Говорили, что его мощный фундамент опирается прямо на скалы, которые лежали глубоко под здешними болотами и торфяниками.
Построенные из железобетона стены громоздились уступами. Стёкол в окнах недоставало — целиком были застеклены только четыре этажа, где жил и принимал посетителей магнат и квартировала его дружина и прихлебатели.
Зато место было удобное. Хорошо простреливалось пулемётами из «сундука» пространство в три стороны. С востока и юга от него были пустыри — раньше на их месте тянулись скверы, давно уже вырубленные, а все небольшие здания там снесли под ноль после того, как они частично сгорели в пожарах. С севера площадь Собчака отделяла Небоскрёб от тяжеловесного здания Дворца Культуры имени Кирова, где тоже был опорный пункт михайловской братвы. Кто такой Собчак? Говорили, это был великий человек, большое влияние оказавший на судьбу России.
А с запада как раз стояло уродское П-образное здание с ресторанами, с крыши которого и с верхних этажей было удобно вести огонь по наступающим врагам. Поэтому там был постоянный пост «котов».
Бармен не преувеличивал. Михайлов контролировал добычу и переработку рыбы, а Кауфман занимался хранением и торговлей, у него было несколько больших кораблей, а значит, он мог перевозить грузы куда хотел по всей Балтике… хотя на самом деле, наверное, далеко перевозить смысла не имелось. Болтали портовые докеры, что часть рыбы перегружалась норгам или шведам, которые приплывали не за ней, а за другими грузами. Какими именно, Младший не представлял. В байки про то, что продают детей, он не верил. Такого добра везде хватает, в любой деревне. А в городе было много вещей более ценных, чем чья-то жалкая жизнь. У иноземцев корабли были ещё больше.
Восточный магнат раньше обитал в огромном каменном дворце на Стрелке (звучит как место для сходок, но их там вроде никогда не устраивали). В том самом, где на фронтоне Нептун с двумя нимфами-реками. Но после налёта ватаги бригадира Самосвала, самозваного то ли царя, то ли князя оборвышей, последней крупной атаки на город, магнату пришлось переехать в другое здание, попроще, но подальше от береговой линии — один из корпусов Санкт-Петербургского университета. И теперь по старому адресу жили летучие мыши и обычные крысы, а это здание именовалось «Дворцом».
Западный магнат, Михайлов, предпочитал не исторические здания, а построенные незадолго до войны «небоскрёбы» (их так звали, но по факту, как говорили дотошные старожилы, до настоящих небоскрёбов им как до Луны). И ему тоже пришлось поменять одну высотку на другую, когда та вдруг весной начала рушиться. Именно так он переехал со всем двором в здание Новой Биржи. И хотя эти новостройки были возведены на сто или на двести лет позже облюбованных Кауфманом дворцов, все сходились на том, что и там, и там одинаково неуютно.
«Всё это понты. Жить удобнее в небольшом доме у самой земли, а не в этих палатах», — говорил Сашке кореш Андрюха, который несколько раз нёс дежурство в магнатских покоях. — Холод зимой там собачий. А от того, что обогревают только крохотную часть здания, заводятся и грибок, и гниль, и всё такое».
При этом все знали, что трения между Небоскрёбом и Дворцом есть, и немаленькие. Блеснула оптика под козырьком одной из крыш соседнего корпуса, где было чердачное окно. Это «наружка», наблюдательный пункт «бойцовых котов». Или снайпер, или разведчик с биноклем. Можно помахать ему рукой, но вряд ли он будет рад. Наверное, кто-то из молодых, раз его так легко оказалось обнаружить. Толкового Александр никогда бы не засёк.
Охраняют даже западный берег острова — где только бескрайняя гладь Финского залива. Оборвыши могут проплыть и в обход вдоль берега. Где-то там Кронштадт, и одно время там тоже была база каких-то отморозков, которые поставили пулемёты и надумали брать «пошлину» со всех, кто плыл хоть туда, хоть обратно. Но потом гнездо этих «ушкуйников» взяли десантом с кораблей и выжгли из огнемётов. А нефиг мешать торговле культурной столицы с партнёрами!
Младший не знал, сколько наблюдательных пунктов рассыпано по Острову. Но видел, что относятся к этому магнаты серьёзно. Вот вроде бы привыкли на всём экономить, но на это не скупятся. Хотя, скорее всего, эти точки нужны не столько для отражения штурма, сколько чтобы оповестить о внезапном нападении. А дальше уже подтянутся основные силы.
Всего магнаты могли мобилизовать человек по шестьсот-восемьсот каждый. Из них человек по сто — их личная братва, а остальные — гвардейцы наёмных отрядов. Были ещё и рыночные и портовые стражники, и даже канализационная стража, но эти немного в стороне, формально ими управляла Ратуша, а по факту — магнаты совместно. Ещё меньше доверия было ополчению из горожан, которое существовало только в виде списков. Сами же магнаты и опасались давать простым людям хоть что-то стреляющее. Только на совсем крайний случай держали эти списки «добровольцев».
— Пошли на балкон, — внезапно предложила девушка, потягиваясь, как кошка. — Мне душно. Посмотрим на закат.
Душно ей. Холод собачий! И какой закат ночью? Солнце скрылось. Можно сказать, до рассвета уже не так далеко.
«Проклятье! — подумал Младший. — Любительница романтики…»
Он, хоть и вырос в суровом краю, холод совсем не любил. А ещё не любил высоту. Но на балкон, куда они открыли дверь, повернув ключ в замке, Александр всё же вышел.
Снаружи было прохладно… это ещё не сказать ничего. Они накинули куртки, и всё равно «свежий» ветер пробирал до костей. Анжела села на стульчик у самого края, хотя вместо перил было одно название. Младший опасливо подошёл. Ему было страшновато за неё, да и у самого голова кружилась. Камешек отвалился от старого балкона, и в тишине ему послышалось, что тот далеко внизу с бульканьем упал в лужу.