Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Алексей Доронин

В двух шагах от вечности

Тем, кто в меня всегда верил.

Когда изобрели печать, стало легче управлять общественным мнением; радио и кино позволили шагнуть в этом направлении еще дальше. А с развитием телевизионной техники, когда стало возможно вести прием и передачу одним аппаратом, частной жизни пришел конец.

Джордж Оруэлл

Пролог

Веселая ферма

Если что-то не обладает полноценным разумом, то оно — объект, а не субъект.

Источник неизвестен

Когда-то давно, впервые попав в это место, где никогда не видели солнца, она много плакала. Конечно, украдкой, потому что иначе нельзя. Но плакала. А теперь те же самые вещи, которые причиняли боль, казались уколами тупой иглы в онемевшую руку. Вроде и тычут, а уже не больно. Она не могла вспомнить, сколько прошло времени. Дни сливались в бесконечную череду, наполненные однообразной работой с краткими промежутками сна. От подъема до отбоя.

Этим утром ее разбудили, как всегда, громким дребезжащим звоном. Как и всех остальных. Вот только спала она этой ночью не в общем бараке, а в отдельном «мешке», куда отправляли провинившихся. Точного времени она не знала, но чувствовала, что на сон им оставляли не больше пяти часов.

Едва открыв глаза — а медлить было нельзя — она увидела через плотную проволочную сетку на раме, заменявшей дверь, лицо мальчика лет двенадцати в такой же робе, как у нее, только черной, а не серой. На ногах у него были тяжелые тупоносые ботинки, а не тапочки на резиновой подошве, как у остальных.

— Не спи, а то устанешь! — усмехнулся он. — Это ты «Тридцать пять — ноль шесть — двадцать два?»

Спросил так, будто здесь в камере — крохотной каморке, куда едва помещался человек, — мог быть кто-то другой. Они спали в общих ангарах, где было не протолкнуться. Спали посменно на нарах в четыре яруса: одни вставали, другие тут же занимали их места. Тех, кто вел себя плохо или не выполнял норму, — отправляли в карцер. Но здесь был еще не карцер, а «комната для размышлений». Для тех, кто провинился слегка.

Девочка поднялась с земляного пола. Вместо матраса в каморке был старый коврик. В то, что где-то бывают кровати вместо ковриков, деревянных нар или грязных матрасов на голом полу, она не очень верила.

Она встала, вытянув руки по швам, и кивнула, но поклона не отвесила.

— Ты вчера плохо выполнила норму, — строго сказал визитер, поджав губы. — Допустила много брака. Меня приставили к тебе, чтобы этого не повторилось. У тебя десять секунд! Пошли! Они ждать не будут. Немедленно!

Он разговаривал, как маленький взрослый, растягивая слова, но она чувствовала в нем, помимо упоения властью, неглубоко запрятанный страх эту крупицу власти потерять. И снова стать таким, как все. Он был такой же пленник, хотя имел, как все надсмотрщики, новые ботинки. И хорошо понимал, что за эту привилегию надо держаться.

В нем было больше жизни, чем в остальных, похожих на безвольных кукол. Он, по крайней мере, к чему-то стремился. Хотя эта «мечта» и была довольно приземленной.

Ботинки Ляо получил не за хороший труд — за него нельзя было получить ничего, кроме дневной нормы безвкусной еды, — а за умение заставлять трудиться других. Для этого и давались ботинки. Ими можно было учить уму-разуму тех, кто носил тапочки. Хотя чаще для этого применялись обычные гибкие пруты и палки.

Мальчик подошел к ней поближе и, приподняв рубашку, показал шов на боку.

— Они забрали. Сказали, что им нужнее. А я смогу жить и работать без этого. И ты сможешь. То, что у тебя внутри, — стоит дороже, чем ты живая. Но у тебя не забирают, потому что твои органы больные. А может, пока не подошел черед для твоей группы крови. Но ты никуда не денешься.

Он думал, что напугал ее и произвел впечатление, отомстил за испытанный страх. и что теперь она будет работать лучше. Девочка сделала вид, что ей страшно, хотя давно достигла точки, за которой бояться уже нечего. Она пообещала больше его не подводить, трудиться и трудиться, и тогда он самодовольно усмехнулся и ушел.

Начинался новый рабочий день.

* * *

Она помнила его другим. Когда он только появился здесь, у него было чумазое испуганное лицо, похожее на мордочку затравленного зверька.

«Как тебя зовут?» — спросил он. Они тогда стояли рядом, ожидая, что на табло загорятся их номера и указание направления, куда им бежать. В рабочее время они должны были передвигаться по фабрике именно бегом. Кроме тех мест, где приходилось идти густой толпой по узкому проходу, и бег привел бы только к суете и хаосу.

«Сяомин», — ответила она украдкой. Хотя кроме бесконечной шеренги детей-рабов никого рядом не было, а им вряд ли было дело до них — все смотрели на табло в ожидании своего номера. Потому что за задержку наказывали.

«Это означает „рассвет“? Хорошее имя».

Она не ответила.

«А мой отец был преступником, — продолжал словоохотливый новенький. — Взяточником. Он купил себе пулю».

«Зачем она ему? Пуля? Повесить на шею на цепочке?».

«Затем, что так положено. Человек должен заплатить за свою пулю. Мы тут все дети плохих людей. Сектантов, воров, шлюх, шпионов. Кор… коррупционеров. Ты помнишь своих родителей?».

«Нет», — все эти слова ей ничего не говорили. Она не знала, что они означают. Включая слово «родители».

«Ясно. Я тебе завидую… А вот я помню. Помню, как там, снаружи…»

«Ты забудешь».

«Надеюсь. Они нас выпустят?»

«И да, и нет, — она печально улыбнулась ему. — Мы уйдем из этого места. Но не целиком. Когда кто-то не может больше работать… у него забирают все полезное. А остальное добавляют в подкормку. Ты знаешь, что такое подкормка?»

Он помотал головой.

«Не говори больше, мне страшно», — взмолился он и задрожал как лист на ветру.

— А я все равно расскажу. Потому что ты должен знать, что бывает с теми, кто плохо работает… — она не хотела его пугать, а хотела помочь выжить, видя, как он беспомощен. — Шар летит! Позже.

«Фонарики» облетали территорию фабрики каждые несколько минут. Стоять без дела, тем более разговаривать в их присутствии было не просто нежелательно, а смертельно опасно.

Тогда она не успела рассказать… Но вскоре мальчик и сам узнал здешние правила. Он оказался совсем не таким уж беспомощным. Слабым, трусливым как крыса, но изворотливым как змея. И он получил ботинки за то, что поймал девочку лет восьми, которая пыталась перелезть через внутренний забор. Стащил ее за ноги и тут же закричал: «Сюда!». И один из шаров, появившихся из-за угла, тут же полетел в их сторону с тихим гудением…

Дура. За этим забором еще один, вдвое выше, с пиками из гвоздей и колючей проволокой поверху. Конечно, тот, кто умеет карабкаться как обезьяна, обмотав руки тряпками, мог бы попытать счастья… как сделал это тот сын рыбака примерно год или два назад. Он тогда так и повис на проволоке. Спустил его вниз уже шар, описав вокруг дугу и взмахнув чем-то в воздухе. Оказывается, у них были выдвигающиеся лезвия. Тело унесли двое мальчишек, шар летел следом. Никакие другие надсмотрщики, кроме шаров, без веских причин тут не появлялись.

Ляо узнал все сам, и это очень на него повлияло. Заставило барахтаться и отталкивать других локтями, чтобы подольше прожить самому.

Подкормкой питалось мясо. И в нее шла любая органика, которая могла быть переработана. Все знали, что некоторых уводят, и они никогда не возвращаются. Но вместо них всегда приводят новых. А стариков — да и просто взрослых- тут никогда не было.

«Но бывает и хуже, — говорила Сяомин одна из старших девочек, хотя старше четырнадцати тут никого не было. — Знаешь, что делают с детьми, которых забирают отсюда целыми? Лучше уж кусками».

Но она могла и врать. Все, что находилось за пределами этих стен, было окутано пеленой мифов. Свободу Сяомин слабо представляла и совсем не помнила. Казалось, вокруг всегда была только эта фабрика-ферма. Тут были огромные баки с лягушками, куда попадали уже взрослые особи. Квакушки… Девочка слышала, что так их зовут. Их там была тьма-тьмущая. И эти квакушки казались похожими на нее и других детей. Животные пытались сучить лапками и выбраться из бака, но их было так много, что они друг другу мешали. И даже забираясь другим на головы, они никогда не могли дотянуться до края, а тем более перелезть через него. Прыгать они тоже не умели, потому что были слишком жирные, со слабыми ногами.

Зал со сверчками был страшнее. Они стрекотали, прыгали, сталкивались. Иногда с хрустом пожирали умерших или слишком слабых. Они были раза в четыре крупнее обычных сверчков, их ноги по толщине почти не уступали клешням крабов (которых, кстати, тут тоже разводили). Большими гуртами, прямо живьем, всю эту биомассу отправляли на переработку в гигантские измельчители. Из лягушек готовили консервированные деликатесы, а насекомые шли для более простой и грубой дешевой пищи.

* * *

Бруски, похожие на больших гусениц, живые, дышащие, цветом от розового до темно-красного, ехали по конвейеру. В начале своего жизненного цикла они поднимались из чанов, где вырастали на подкормке, как огромные стебли спаржи. Стоило им дорасти до нужной высоты, как безжалостный нож срезал их, а механический захват аккуратно брал куски и клал на ленту-транспортер.