logo Книжные новинки и не только

«Ангел пригляда» Алексей Винокуров читать онлайн - страница 4

Knizhnik.org Алексей Винокуров Ангел пригляда читать онлайн - страница 4

Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Доктор не помнил, как вышел из аптеки, крепко прижав к животу пакет с лекарствами. На улице снова завьюжила пурга. Хлестнувший в лицо ветер немного привел его в себя, доктор вспомнил, что нельзя расслабляться, надо вперед идти. Не останавливаться ни в коем разе, только вперед. А куда именно вперед и зачем, он и сам не понимал уже: закипал простудный жар в крови, обнимал мозги, кривилось и рушилось вокруг пространство.

Обеспокоенная, вышла за ним из аптеки провизор Ангелина Ивановна, секунду смотрела, как стоит доктор, покачиваясь, на крыльце, не зная, как сделать шаг. Зазвать бы его назад, отогреться, вот только не пойдет ни за что, такая беда. У доктора Ясинского характер кремень, ничего не боится: ни орков, ни укров, ни систем залпового огня. На таких, как он, земля держится. Но вот не дойдет он сейчас до больницы, упадет в снег, замерзнет, умрет — на ком держаться будет земля? Ни на ком, сорвется со своей оси, понесется в глубины космоса, такие холодные, что военная стынь южным пляжем покажется.

Оглядела Ангелина Ивановна окрестности. Как назло, вокруг одни старухи, жмутся к стенам, прячутся от пурги трусливо в старые капоры. Пользы от них никакой — сами первые заблукают в метели, будут ныть, аукать, поползут на четвереньках по мокрому снегу. Видно, придется все-таки силой доктора брать, вести обратно в аптеку. Но что ему аптека, ему постель нужна теплая, чай с медом, покой…

Тут, на счастье, вынырнул из метели краснорожий орк с автоматом, встряхнулся, как пес, двинулся к горсовету — отогреваться. Бросилась к нему Ангелина.

— Господин военный, прошу помочь…

— Пшла, завалю!

Что говорила провизор орку, какие слова отыскала или, может, дала чего-то особенного из старых запасов, но только краснорожий, ворча и бранясь, взял все-таки доктора за рукав и повлек за собой. Доктор не сопротивлялся, шел послушно, как дитя, только пакет с лекарствами покрепче к животу прижал, вздрагивал от начавшегося артобстрела…

Очнулся он, только подойдя к больнице. Здание стояло, зияя полутораметровой дырой в боку. Из раны сочился черный, без электричества, воздух. Неподалеку скалилась еще одна дыра, тоже мертвая, черная…

Доктор глянул — и зашатался, уронил на землю белый сверток с лекарствами. Увидел, как наяву, обожженные трупы, лежащие в простреленном здании, багровую липкую кровь на кафельном полу, разодранные в смерть белые халаты…

— Достали-таки, — озабоченно сказал орк, с уважением осматривая дыры. — Из «града» садили.

Доктор, не чуя холода, сел в снег. Но из дверей уже бежали к нему старшая медсестра Наталья Онисимовна Андрухович и медбрат Иванчук, крепкий детина с рыжей шерстью через все лицо.

— Доктор, — кричала Андрухович, — что с вами? Вы ранены, доктор?!

— Да не раненый он, — сплевывая, отвечал орк. — Больной немного на всю голову — это есть…

Ясинский взял старшую медсестру за теплую жесткую руку, поглядел в глаза.

— Пациенты? — только и спросил он, сам испугавшись своего голоса — глухого, скрипучего.

— Живы, все живы, слава богу, отсиделись в подвале…

— Ну и славно, — проговорил доктор, теряя сознание.

Очнулся Ясинский в постели, накрытый двумя одеялами. Чувствовал он себя слабовато, но мысли были ясные: витамины через капельницу и цефтобипрол внутривенно делали свое дело. Кровать ему поставили прямо в кабинете, рядом с массивным столом заведующего. Он мысленно одобрил это — тесновато, но уютно. Гораздо хуже было бы лежать в большой и холодной палате.

Стоило доктору открыть глаза, как в кабинет вошла Андрухович, словно только того и ждала. Села рядом на стул.

— Станислав Владиславович, как вы?

Он слабо улыбнулся.

— Бывало хуже…

Андрухович положила ему руку на лоб — твердую, холодноватую.

— Температуру мы сбили, до пневмонии, надеюсь, дело не дойдет.

Доктор глядел на старшую медсестру и что-то его смущало. Андрухович перехватила этот взгляд, запахнула на себе пальто. И тут доктор понял: Наталья Онисимовна была не в обычном белом халате, а в коричневой драповой обдергайке.

— Электричества нет, — словно оправдываясь, сказала Андрухович. — Отопление отключили… Ничего нет, даже воды.

— Горячей или холодной? — спросил Ясинский.

— Ни той, ни другой. Вообще ничего.

Ясинский задумался.

— Очень быстро помещение вымораживается, — виновато сказала медсестра. — Нужно что-то решать, Станислав Владиславович…

В кабинет заблудшим коршуном заглянула крючковатая старушка — Елена Ивановна Повалий, депрессивно-параноидный синдром. Андрухович перехватила взгляд доктора, повернулась к дверям, сказала ласково, но твердо:

— Бабушка, идите в палату…

— Чего дают-то? — мрачновато, требовательно спросила Повалий.

— Ничего не дают. В палату идите, бабушка…

— Бабушка, — пробормотала та, жуя морщинистой губой. — Семьдесят лет была старая тварь, склеротичка проклятая, а теперь вот бабушка. Видно, смерть моя близко.

Больная сгинула в дверном проеме. Андрухович снова повернулась к Ясинскому.

— Что делать будем, Станислав Владиславович?

Доктор, как старушка, пожевал губой. Но разница между ними была та, что старушка повернулась к миру задом и ушла в свое безумие, а он такой роскоши позволить себе не мог. Права старшая медсестра, нужно решение принимать, а решения все одно другого хуже.

— Собирайте персонал, — сказал он наконец и прикрыл глаза — сил оставалось немного, надо было экономить…

Через полчаса в кабинете доктора собрались оставшиеся медработники, смотрели кто тихо, кто хмуро, но все — с надеждой. Доктор Ясинский не лежал уже, сидел на своем кресле бледный, как мертвец, говорил тихим голосом:

— Эвакуироваться нет никакой возможности… Здание к использованию непригодно. Вдобавок оно пристреляно, следующий обстрел может уничтожить больных вместе с нами… Отсюда вывод: лечебницу надо распускать, жизнью людей мы рисковать не вправе.

Била-стучала кровь в висках, под бледной кожей вспыхивали лимфоциты, борясь с болезнью. Что же ты делаешь, доктор Ясинский, где это видано, чтобы распускать сумасшедший дом, куда они пойдут, больные, кто им уход обеспечит? А где видано, чтобы по живым людям из системы залпового огня садить, как по тараканам, спрашиваю я вас? То-то же и оно, и не говорите, чего не знаете. К тому же не просто так мы больницу разгоняем: у кого есть родные — к родным с подробнейшими инструкциями, остальных разберем между собой.

Спустя четверть часа все уже было решено, остались только двое неприкаянных.

— Отец Михаил остается, — подвел итог доктор. — И еще Катя, юродивая…

Катя, да, Катя… Параноидная шизофрения или, как ее тут звали, юродивая Христа ради. Молодая, вихрастая, ногастая, а в душе словно бы старушонка — то темная, то забавная. В другие времена, при государе-императоре, быть бы ей местной достопримечательностью, ходить по мощеным улицам, брызгая о камень копытцами, подкованными башмачками, грозить прохожим тонким пальчиком, показывать красный язык, прорезным визгом кричать глупости о Боге и ангелах, стращать собою гулящих рогатых бесов, с полупьяну забредших в переулки, ведущие к храму, а по ночам, вскарабкавшись на колокольню, буянить в ночи, распушать крыла, кукарекать птицей-курицей, призывать архангела Рафаила.

Сейчас же законопатили ее, как и прочих, в желтый дом, под надежные замки, в смирительные рубашки, пичкают галоперидолом, никто ее пророчеств слушать не желает, никому она не нужна…

— Отца Михаила кто возьмет, говорю? И Катю юродивую?

Все молчат, опустили голову. И старшая медсестра, суровейшая Наталья Онисимовна, которая и к буйным в бокс входила, не страшась, с одним только шприцом наперевес и с божьим благословением. И добрейшая тетя Нюра, санитарка, не последнюю рубашку — кожу последнюю готовая с себя снять для другого… Медбратья тоже молчали, понурив маленькие гладкие головы на могучих шеях, словно яблоки попадали среди холмов. Хотя нет, не все молчат, лица прячут. Один приподнялся, так и рыскает глазами — рыжий Иванчук, из новеньких, и полгода в лечебнице не проработал.

— Я возьму, — говорит, — Катю возьму…

Не понравился доктору блеск в глазах его — сладкий блеск, сладострастный, желтый. Для Ясинского они все — пациентки и пациенты — сосуды немочи и слез, муки и страдания. А этот в Кате не юродивую видит — женщину. Нехорошо это, совсем нехорошо. Но все равно, другого-то варианта нету. Значит, придется объяснить ему, чтобы ненароком грех на душу не взял… Если, конечно, знает, что это такое… Но попробовать надо, за попробовать же никто не укусит.

— А отца Михаила возьмешь, Иванчук?

— Ай?

— Отца, говорю, Михаила возьмешь?

Правду сказать, он бы и сам их взял — и Катю, и отца Михаила. Кому и брать пациентов, как не заведующему отделением… Вот только беда, незадача, некуда их ему брать. Три дня назад разнесло его однокомнатную квартиру напрочь, одна черная дыра в доме осталась, как в зубе каверна, ни стен, ни пола. Счастье, что его дома не было, — вот это и называется повезло, это и есть Божий промысел, и ничто иное. Порадовался тогда — зачем-то, значит, нужен он еще на этом свете, зачем-то осеняет его крылом ангел-хранитель — крылом серым, тощим, поистрепавшимся, но окончательно силы не потерявшим. Ну, а зачем же может быть нужен доктор, кроме как приглядывать за больными… А больные есть всегда, значит, и доктору Ясинскому всегда быть. И не попадет в него ни артиллерийский снаряд, ни мина, ни случайная пуля, не подорвется он на растяжке, и пьяный ополченец не воткнет ему в горло широкий десантный нож…