logo Книжные новинки и не только

«Темные вершины» Алексей Винокуров читать онлайн - страница 1

Knizhnik.org Алексей Винокуров Темные вершины читать онлайн - страница 1

Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Алексей Винокуров

Темные вершины

Меж тобой и страной ледяная рождается связь —

Так лежи, молодей и лежи, бесконечно прямясь…

О. Мандельштам

Часть первая

Во тьму

Глава 1

Базилевс

Сегодня был особенный день, редкий, да что там — единственный в жизни.

Сегодня он узнал о том, что он кадавр — живой труп, мертвое тело, ходячий прах. Труп хладный, холодеющий, стылый, хоть и не совсем: мраморная кожа еще догорает рыжими пятнышками беглого тепла. Если бы кто решился сейчас поцеловать царственную руку, то ощутил бы губами остатки звериного жара — странным капризом природы, бывает, хранится он на покойниках еще пару часов после смерти.

Но градусник не человек, в нем гуляет ртуть чистая, допотопная, такой еще мамонтов пользовали… это вам не электроны апокалипсиса, оплошность исключена.

Оттого и стоял теперь над базилевсом матерый эскулап — начетчик, знайка, травленый волк. Стоял, пялился на термометр, не верил глазам, а выстоять ничего не мог. Да вот и сами посудите, коллеги: простой дежурный медосмотр — тут нажать, там воткнуть, моча на просвет, дерьмо на понюх, а в конце вечное, как скрижаль завета, заключение о несокрушимом здоровье…

И вдруг такое. Эдакое.

Да, тут можно сойти с ума, очень даже можно. И не только рядовому лекарю, но и светилу в белоснежном пиджаке, в галстуке — брильянт, в запонках — изумруды.

Что он теперь скажет базилевсу, на что решится и решится ли вообще? И сказать нельзя, и утаить никак: свирепый нрав потентата известен и ближним, и дальним, и казненным, и помилованным.

Не то чтобы базилевс сам обо всем не догадывался. Он догадывался, базилевс, он ведь только с виду простак, на деле же умен, хитер, в бане спиной не поворачивайся, а повернешься — не кряхти. А врач этот… что врач? Он подозрения только подтвердил. Да и не врач даже подтвердил, врач — это так, к обычному градуснику дорогой пережиток. Термометр, друзья мои, — вот что сведет мир с ума, сотрясет в основах, повалит навзничь. 25,1 — это, я вам скажу, температура, это наводит на мысли, на чувства разные. Кто тут, к примеру, в покойники последний? Никого? Так я первый буду, хе-хе…

Мда-с, шутки, веселье, резвость — это прекрасно, это так по-царски. Но при том, как ни крути, его августейшество теперь жмур, усопший, покорник… Это он недавно узнал — человек еще живой, дышащий, но уже преданный трупу — не покойник, но покорник. Хорошо звучит, красиво, а главное — страшно.

А эскулап, не опомнившись толком от потрясения, уже делал привычную работу: заговаривал, убаюкивал, успокаивал — в первую очередь себя самого.

— Перетрудились, базилевс, — мямлил врач, вздрагивал голосом, робел встретиться с застывшими, окаменелыми, но все еще зоркими глазами пациента. Зоркими, проницающими до души, до самых ее потрохов, до последней кишки, до жалкой медицинской потуги. — Нагрузки чрезмерные, упадок сил. Вам бы отдохнуть, потентат. На воды, в южную резиденцию, в теплое море, на солнышки…

Базилевс чуть покривил губу — то ли улыбка, то ли чего пострашнее выползло из желтых его зубов, поди догадайся, эскулапово семя. Нет, солнышки тут не помогут, сколько бездну ни грей, теплее не станет. Вонять — это да, для пущего смраду хорошо останки на солнышко выставить, ну а так… для электората, доктор, прибереги свои рецепты… А разговоры про нагрузки да упадок сил — это все в пользу бедных, в пользу нищих. Он и сам диагноз свой знал, угадывал давно, много дней назад стал выползать он из проломов разума. Но то, что раньше было догадкой, домыслом, смутным подозрением, стало теперь очевидностью, былью, книгой бытия.

А ведь как хорошо начинался день! Настроение с утра было не то что неплохое, а такое… беспечное. Как будто не базилевс он над шестой частью суши, а бодрый какой-нибудь людоед мелкого племени на зеленых, мохнатых, как задница, и забытых богом островах. И всех-то его забот людоедских только и будет, кого сожрать нынче — врага или друга, и в каком именно соусе.

Вот с таким настроением — радостным, солнечным — он и встретил врача. И тот, светило, академик, профессор с подходящей фамилией Хитрован голым инстинктом, чуткой кожей унюхал расположение вождя, а с ним и деньги, почет, славу. Унюхал, расцвел, заулыбался, засиял на высочайшего. Сиял, сиял, пока клиента не настигло законное раздражение, а потом и праведная злоба — у вождей, как известно все праведное, даже понос.

Отчего, однако, злоба и отчего понос? — спросит через века ученый историк, измышляющий биографию высочайшего для просвещения народа, для подражания и примера.

А оттого, знаете ли… Выводил его из себя этот профессор, оскорблял одним присутствием. Врачи, знал, страшнее простых смертных, жизнь их не учит, самый дубовый электорат — и тот приятнее. Парацельсы, авиценны, всякие там эскулапии — тыща лет, как жизни нет! Самонадеянные, наглые, грубые, и хуже всего — профессора. Думают, что они — главные, что всех за яйца держат. Могут и руку сдавить покрепче, в гроб уложить — а кому же в гроб охота, все боятся. Вот и надмеваются над клиентом, важности напускают, снисходительности. К кому снисходительности, козлы безрогие, к высочайшему?! Да он — одним пальцем с лица земли их племя тараканье, сожжет, распылит в прах, уничтожит…

Потентат выдохнул, умерил дыхание, хотел быть справедливым, как великие предтечи его, коим несть ни цифры, ни исчисления. Предтечи все были гуманисты — перед казнью любой враг мог высказаться и покаяться в грехах. Вот и вы, мои хорошие, высказывайтесь, пора… Только не затягивайте, не помогут вам ваши пердисловия, не спасут от насильственной милости.

Конечно, над божественным базилевсом нет у врача власти, пусть даже не надеется. Но ведь и не каждый, кто болен, базилевс. Есть и простые генералы, и олигархи, и бомжи разновсякие, скажете вы. Но и над этим над бомжом нет у врачей власти, даже бомжа не могут они спасти, это уж, извините, от врачей не зависит. А от кого зависит? — спросите. Может, от Бога — который еще неизвестно, есть ли, фактов маловато…

Убить, правда, врачи могут, тут спорить нечего. Убить, покалечить, словом, жизнь испортить так, что хоть заранее вешайся. Но это ведь и любой может убить-покалечить, любой разумный, воспитанный человек, поднявшийся над своей жалкой природой. Милое дело — ближнему жизнь попортить, на его памяти мало кто мог устоять.

А врач между тем мыслей базилевса не слышал, щерился тихо, млел от важности, клизму мечтал великому человеку вставить. Весь мир трепещет, памперсы замочил, снизу вверх на вождя глядя: как бы бомбой не звезданул! — а он, эскулап, изгаляется, харизму священную хочет топтать итальянскими ботиночками на рыбьих шерстях. А после домой, свинья, завалится и мадаме своей, за обедом, за котлетами, порыгивая сладко, начнет врать про кишки и печенки, и про все тайное устройство тела потентата. Тела, непостижимого для целого мира, но не для него, врача и светилы.

Тут базилевс вздрогнул и отвлекся от мыслей — врач что-то говорил, губы ужимались бледными червяками.

— Простите, не расслышал… — буркнул базилевс (до сих пор из него это «простите» лезло, отрыжка бедной юности, а ведь прощать тут может только он, а уж никак не его).

— Аквариум протек, рыбки улетели? — ерничал врач, с любопытством озирая большой стеклянный параллелепипед в углу кабинета.

Базилевс хищно обрадовался: вот случай сбить спесь с дурака.

— Это не рыбки, — отвечал любезно, — это дракон.

Да, ему нравилось такое — с высоты его положения проявить вежливость, любезность, за которой черной пропастью покачивалась дикая ярость, способная уничтожить полмира.

Но доктор не знал этого, принимал все за чистую монету, за так и надо. И сейчас тоже искренне удивился, повернулся, навел воображаемый лорнет.

— Дракон? Какой дракон? Буквально или, я извиняюсь… как символ государственной власти?

— И символ тоже… Но вообще-то обычный, с Комодо. Так сказать, драко натуралис, хе-хе…

Тут сухому докторскому воображению неизвестно почему представились болотного цвета жилистые крылья, длинная морда с неправильным прикусом, холодный рыбий глаз. Он поежился.

— Где же он сейчас, ваш символ?

— Погулять вышел… Гуль-гуль, ням-ням, понимаете? Освежиться, закусить…

На лице доктора отразился легкий ужас. Базилевс злорадно отметил, что бледен стал лекарь, прежде розовый, яко пупс.

— Да вы не бойтесь, — милостиво выговорил потентат. — Ничего с ним не будет, с драконом. Во дворце предупреждены, никто его не тронет… Освежится и вернется.

Доктор шутку не оценил, насупился, сухо перешел к опросу, провел визуальный осмотр, постукал в грудь, заставил дышать — не дышать. Затем измерил давление, и, наконец, добрался до температуры.

Вот тут-то его и шарахнуло со всей дури. 25 и 1 — меньше только в морге. Судя по градуснику, пациент уже какое-то время был в глубокой коме. И оттуда, из комы, раздавал приказания, подписывал законы и отнюдь не торопился на кладбище, где ему самое, между нами сказать, и место.

Профессор еще мямлил что-то, пряча глаза, — прячь не прячь, от судьбы не уйдешь, — а базилевс уже обреченно жал кнопочку тайного вызова, уже мечтал поскорее закончить все дело и забыть, забыть навсегда… ну или хотя бы до ужина.