Алексей Замковой

Унесенные магией

В детстве мама каждый шестой день водила меня в Храм Дарена. Даже самое первое мое воспоминание связано с этим храмом. Как сейчас помню: толпа такая, что хоть чуть-чуть сдвинься с места — обязательно наступишь на чью-то ногу. Жарко, душно. Рядом стоит мама, вслушивается в обычную утреннюю проповедь и кивает в такт напевной речи священника. Приглушенные толпой слова проповеди долетают и до меня, но я ничего не понимаю. Вцепился в мамину юбку так, что одна из заплат на ней с громким треском начала поддаваться под моими пальцами. Мамина рука успокаивающе ложится мне на голову, но ее взгляд все равно прикован к чему-то, что за спинами людей мне, карапузу нескольких лет отроду, не видно. Кто-то наступает на мою босую ногу. Больно-то как! Хорошо еще, что наступивший, как и я, бос. А то остаться мне инвалидом на всю жизнь. Это становится последней каплей. «Мама! — хнычу я. — Пойдем отсюда!» Но мама лишь крепче прижимает меня к себе, не отрывая глаз от священника. И ни слова в ответ… И так — каждый шестой день. С вариациями, конечно. Иногда людей в храм набивалось чуть меньше, и можно было даже свободно дышать. Иногда мне наступали на ноги, как в тот первый раз, толкали… Шли годы, я рос. Наступать на ноги стали реже, толкались же здесь почти всегда. И всегда рядом была мама.

Но детство быстро закончилось. Буквально через месяц после того, как мне исполнилось десять лет, в Агил пришла прыгучая лихорадка. Это была уже вторая эпидемия на моей памяти. Еще одно воспоминание из детства — мы с мамой прячемся в каком-то подвале. Холодно, сыро… Я судорожно кашляю. Кашляю не только из-за того, что за неделю, проведенную в этой сырой яме, сильно простыл, но в основном из-за смрада горелого мяса, который густыми клубами расползается по городу от площадей, на которых сжигают тела умерших. Это была первая эпидемия, которую я пережил. Без последствий для меня прошла и следующая эпидемия. Хотя, когда я говорю «без последствий», имею в виду свое здоровье. Последствия были, и еще какие! Вот вам третье воспоминание — самое яркое, которое врезалось в память и останется в ней на всю жизнь. На город медленно опускается полог сумерек, но до сих пор светло — почти как днем. Тучи над головой играют багровыми отсветами от костров на площадях. Все та же вонь горелой плоти, несмолкаемый звон колоколов… И мама быстро, чуть подпрыгивая, будто в ритме колокольного звона, убегает от меня по улице. А я стою возле дверей все того же подвала, в котором мы прятались. Сжимаю в руках палку, которая еще сегодня утром служила мне мечом в игре со сверстниками, повожу своим оружием влево-вправо… «Мама, не бойся!» — кричу я. А мама продолжает бежать. Заслышав мой голос, она оборачивается. В глазах сверкают слезы… Растрепанные волосы беспорядочно свисают с головы, падают на глаза. А на ее щеке, как раз на той, которая повернута ко мне — на правой, алеет, мне даже показалось, что светится красным огнем, язва размером с ногату. Мама обернулась на бегу, взглянула на меня в последний раз и… споткнувшись, растянулась во весь рост. Я тут же бросился к ней. Но, увидев это, мама вскочила на ноги, в один прыжок скрылась за углом, и больше я ее никогда не видел. В тот день я остался один. Родственников у меня не было. А через месяц у меня не было уже вообще ничего. Хозяин квартиры, в которой мы жили, сразу же после окончания эпидемии вышвырнул меня на улицу, забрав себе все наше нехитрое имущество в счет платы за проживание. Что делать? Куда идти десятилетнему ребенку в большом, ставшем вдруг чужим городе? Тогда я еще надеялся отыскать пропавшую мать. В мою детскую голову не могла прийти мысль, что она сгорела на одном из костров, пятна от которых сейчас соскребали с плит городских площадей. И тогда я придумал! Где мы с мамой бывали чаще всего? Конечно же в храме!

Я приходил в Храм Дарена каждый день. Проснувшись, первым делом отправлялся туда в надежде, что однажды встречу там маму. И, протискиваясь сквозь толпу, пытаясь заглянуть в каждый закоулок, искал ее, пока голод не заставлял отправиться на поиски пропитания, которое обычно находил на помойках позади таверн. Там всегда можно было отыскать что-то съедобное. Иногда, правда, приходилось отбивать еду у бродячих собак. А иногда стая собак отбивала еду у меня. Очень редко, но и такое случалось, удача улыбалась мне, посылая какую-нибудь сердобольную женщину, которая, сжалившись, давала кусок хлеба или несколько яблок. Так и жил. Проснувшись, шел в храм. Потом — на поиски пищи. И снова в храм…

Дни летели, складываясь в недели, месяцы и годы. Через год после того, как оказался на улице, я изучил каждую дыру в городе. Нашелся и более приличный источник пропитания — всего полдня пути от городской окраины, и в моем распоряжении оказывались чужие огороды, на которых можно было найти свежие овощи. Правда, запасы приходилось делать только по ночам. Днем фермеры тщательно охраняли свое имущество. И не только днем — несколько раз случалось, что мне и ночью приходилось во всю прыть уносить ноги от истошно лающих за спиной собак.

В тот же год я познакомился с Червем и Черным. Спросите, как я мог прожить больше года, ни с кем не познакомившись? А вот так! Просто первое время меня не интересовало ничего, кроме поисков мамы и голодного желудка. Жил я тогда как в тумане. Да и не ходил никуда. Весь мой распорядок дня состоял из бега между храмом и помойками. Так вот Червя и Черного я встретил абсолютно случайно. Оба они были старше меня, — не сложись так обстоятельства, вряд ли обратили бы внимание на ту жалкую тень, которую я собой представлял. Так вот, эта история заслуживает отдельного описания. В тот день я, как всегда, проголодавшись, отправился из храма к припрятанной добыче с огородов. Надо сказать, что запасы свои я прятал хорошо, — после того, как несколько раз моя еда таинственным образом исчезла, я осознал необходимость устраивать хитрые схроны. На этот раз один из таких схронов был под грудой битой черепицы на чердаке полузаброшенного дома. Я как раз грыз сырую репу, поглядывая сквозь чердачное окошко на дворы внизу, когда заметил, что два каких-то типа крадутся вдоль стены. Один — тощий и ростом пониже меня, хотя, как оказалось впоследствии, он был старше на три года. Одет более или менее прилично, в грязные, но целые штаны, подпоясанную куском веревки серую рубаху до колен. На голове торчали во все стороны непослушные вихры. Второй — чуть повыше меня, одетый практически так же, как и вихрастый. Немного пригнувшись, они медленно продвигались вперед. Я пошарил взглядом и обнаружил цель этой пары: неподалеку сушилось на веревке чье-то белье. Помню, в тот момент я подумал, почему бы самому не стащить где-нибудь бельишка. Я как раз размышлял над тем, что потом с этим бельем делать, как мое внимание привлек новый персонаж. Взгляд уловил какое-то движение и автоматически переместился в том направлении. Чуть позади воришек, скрываясь за каким-то сарайчиком, крался пузатый мужик. Этот вряд ли нацелился на белье. Кроме толстого пуза и неплохой одежды — на ногах у мужика были сапоги! — он обладал еще и ярко блестящей на солнце лысиной вполчерепа. Почему-то в детстве лысина всегда ассоциировалась у меня с достатком и солидностью. Может быть, потому, что такой же лысиной мог похвастаться наш домовладелец — пример богатства и успеха для меня в те годы, когда мама отдавала ему за проживание практически все заработанные деньги. Нет, этот белье воровать не будет. Скорее всего, он охотится не за тряпками, а за теми двумя воришками. Когда я разглядел в руке мужика дубинку, уверенность в собственной догадке достигла максимума. В тот же миг меня охватила жуткая злость: почему-то вспомнилось, как такой же лысый толстяк вышвырнул меня на улицу после маминой смерти. Не возникло даже минутного сомнения, кто в разворачивающемся внизу представлении заслуживает моей поддержки.

— Сзади! — крикнул я и запустил через окошко в толстяка недоеденной репой.

Снаряд попал точно в цель. Хаотично вращаясь, мой обед смачно впечатался прямо в блестящую лысину. От неожиданности моя мишень споткнулась и схватилась, чтобы не упасть, за стенку сарая. Окрестности огласил дикий рев, в котором проскакивали слова, значения которых я в том возрасте еще не понимал. Реакция воришек была однозначной — я даже не успел заметить, как их и след простыл. Тут в голову пришла мысль, что пора убираться и мне — лысый внизу, все еще ругаясь, искал взглядом обидчика. Меня то есть. Не теряя даром времени, я спустился вниз и, петляя по переулкам, кинулся наутек. Не помню уже, после какого поворота, но, завернув за очередной угол, я обо что-то ударился и покатился по земле.

— Ты, так и этак, вошь поганый, смотри куда прешься! — раздалось откуда-то сбоку.

Я посмотрел в ту сторону — рядом лежал на земле тот самый коротышка, который только что охотился за бельем. А с другой стороны до меня донесся смех. Даже не смех — ржач. Второй воришка, держась за живот, сползал по стене. Я попытался подняться, но сильный удар в живот бросил меня обратно на землю. Коротышка поднялся раньше и, грязно ругаясь, снова занес надо мной ногу. Бил он меня качественно и больно. Только я делал движение, чтобы подняться, следовал новый удар. Но больно было не это. Самая сильная боль была оттого, что я только что, можно сказать, спас их! Вот тебе благодарность…

— Сволочи вы! — прошипел я сквозь слезы, когда коротышка устал меня пинать и подошел к своему товарищу, который так и валялся, хохоча, на земле. — Пусть бы вас лучше тот, лысый, поймал!

— А ты откуда о лысом знаешь? — остановился на полушаге коротышка.

— Это я вам кричал! — прохлюпал я. — И репой в него тоже я запустил!

Через мгновение коротышка уже сидел возле меня на корточках. Чуть погодя к нему присоединился отсмеявшийся приятель.

— Что ж ты сразу не сказал? — Коротышка протянул руку, предлагая свою помощь.

— А ты ему дал что-то сказать? — спросил второй и обратился ко мне: — Ты уж прости, друг. Сам понимаешь, настроение ниже канавы. Дело сорвалось, тот хрен лысый чуть нам головы не проломил своей дубиной… Если бы не ты…

— Ну вас! — Я оттолкнул руку и, постанывая от боли, поднялся самостоятельно.

Воришки переглянулись, и, видимо, между ними произошел какой-то беззвучный разговор. Нет, я не имею в виду, что они умели читать мысли, — на магов с Мерцающего острова не похожи. Просто, переглянувшись, одновременно подхватили меня под руки и потащили куда-то по переулкам.

— Пойдем похаваем чего-нибудь, — миролюбиво басил коротышка. — Меня Червем звать. А он — Черный…

— Не хочу с вами! — Я пришел в себя и принялся вырываться.

— Слушай, друг, — Червь со вздохом отошел на шаг в сторону, — ну прости меня. Ты ж меня самого так с ног сбил, что до сих пор локоть болит. Ну что мне сделать, чтобы ты перестал крыситься? Ты же нас реально спас, а я тебя так… Не по понятиям это…

Так я с ними и познакомился. Должен сказать, в последующие годы не раз благодарил судьбу за эту встречу. Ноющие от ударов бока — совсем небольшая цена за ту школу, которую я прошел с этими ребятами. Даже не знаю — прошел бы я ее самостоятельно, без поддержки. Мир нищих, к которым относился и я, оказался жесток. И дети, в своем большинстве неспособные постоять за себя, находились в этом мире на самом низком уровне. Уже через неделю после знакомства я понял, что мне очень крупно везло последний год. Только чьим-то вмешательством сверху — может быть, даже Дарена, в храме которого я проводил большую часть времени, — можно было объяснить то, что меня не продали в рабство куда-нибудь на рудники Гномьих гор или, что гораздо хуже, в бордель. Да, вы не ослышались — оказывается, в нашем славном городе Агиле были и такие заведения, которые предоставляли соответствующие, противоестественные услуги мальчиков. В конце концов, меня могли просто походя избить до смерти, что чуть не сделал Червь. Новые знакомые, впоследствии — друзья взяли надо мной шефство, оградив от большинства неприятностей и посвятив меня в реалии местной жизни. Червь и Черный, оказалось, обладали некоторым авторитетом на своем уровне. По крайней мере, сверстников мне больше не стоило опасаться. Только один случай, когда какой-то тощий оборванец, чуть старше меня, попытавшись самоутвердиться за мой счет, пнул меня под зад и тут же оказался припертым к стене Черным, который приставил к глазу моего обидчика остро заточенный длинный гвоздь, сразу же вбил в голову окружающих мысль, что меня лучше не трогать.

Сами же ребята были неплохими. Несколько лет мы с ними промышляли чужим бельем и обирали пьяных — прихватывая то, что оставили старшие. В тринадцать лет я, вслед за своими товарищами, перешел на следующий уровень. Мы вплотную занялись любителями выпить. Работали мы так: хозяин одной из захолустных таверн за восемьдесят процентов добычи указывал нам подходящего клиента. Обычно, когда в таверну заходил явно состоятельный человек, к нему тут же подсаживался некто веселый, компанейский и забалтывал того до такой степени, что бедолага просто терял счет выпитому. Дополнительным стимулом не особо обращать внимание на количество пустых кружек и стаканов на столе служила готовность нового знакомца угощать выпивкой за свой счет. А потом, когда лох уже явно перебирал свою норму и плыл, вдруг вспыхивала драка. Избитого клиента вышибалы выбрасывали на улицу, и тут наступал наш час. Мы мгновенно вылетали из-за угла, в минуту обшаривали карманы, забирали все ценное и так же быстро скрывались в лабиринте переулков. Подоспевшей страже оставалось лишь выслушивать, что потерпевший, напившись, устроил драку и был за это выброшен из заведения. Заметьте, заведение он покидал со всем своим имуществом, что подтверждали многочисленные свидетели. Подтверждали они также и то, что он был ограблен какими-то мальчишками, которые тут же сбежали. Доказать участие кого-либо в этом деле было невозможно. Так же невозможно, как найти нескольких мальчишек на городских задворках. Страже оставалось лишь пожать плечами и довести потерпевшего, если тот этого стоил, до дома. А мы вечером отдавали долю хозяину таверны, которой тот делился с остальными участвовавшими в деле, и ждали следующую жертву.

Кстати, о страже разговор отдельный. Именно от Червя и Черного я узнал, что стражники — наш самый главный враг. И дело не только в нашем способе заработка. Поскольку за людей нас не считали даже наши же товарищи по несчастью, о других, статусом повыше, нечего и говорить. Стража могла, что важно, абсолютно безнаказанно, — избить, убить, продать в то же рабство… И если от остальных еще можно было как-то защититься, то от стражников существовало одно спасение: бежать без оглядки и надеяться, что тебя не догонят.

Время шло. Я взрослел не по дням, а по часам. На «дне» быстро взрослеют. Я мог уже сам постоять за себя. Научился чувствовать людей — кому можно дать отпор, а кому лучше вообще на глаза не попадаться. Место той палки, которая заменяла мне меч в детских играх, занял остро заточенный железный штырь, а потом, когда я смог себе это позволить, — нож. Но это «железо» уже не имело к играм никакого отношения. Единственное, что никак не изменилось в моей жизни с годами, — я все так же каждый день ходил в храм. Вопросов об этом мне никто не задавал, в этом мире вообще старались не задавать вопросов. Просто считали мои посещения храма причудой. А я, не обращая внимания на смешки, то и дело раздававшиеся в первое время, упрямо не желал сдаваться. Умом, конечно, понимал, что маму больше никогда не увижу. Но сердце никак не желало с этим смириться. Ведь храм оставался единственной, еще не разорванной нитью, которая связывала меня с той, прошлой, жизнью. С тем временем, когда у меня был дом, когда мне не приходилось зубами выгрызать себе право на жизнь, когда у меня была мама… Именно в храме, лет в четырнадцать, началась моя новая карьера.

Однажды утром, в очередной шестой день, я, договорившись с друзьями встретиться позже у нашей таверны, как всегда, отправился в Храм Дарена. Здесь, как и обычно, было не протолкнуться. Толпы людей шли на утреннюю службу. Внимания на меня никто не обращал — идет себе обычный пацан… Что здесь странного? Лохмотья я уже давно сменил на пусть бедную, но вполне приличную одежду. В общем, из толпы я почти не выделялся. Поглядывая по сторонам — уже чисто автоматически, по привычке, а не в надежде заметить родное лицо, — я протискивался все глубже и глубже в толпу. Как всегда, меня толкали, наступали на ноги… Но то, что в трущобах считалось оскорблением и требовало соответствующей ответной реакции, здесь было в порядке вещей. Я не обращал на это внимания. Вот меня толкнули в очередной раз. Причем толкнули так, что, если бы не плотно подпирающие меня со всех сторон людские тела, я бы вряд ли сохранил равновесие. Но все же качнуло меня здорово. Я навалился на стоящего рядом мужчину (судя по богатой одежде — зажиточного горожанина), и моя рука случайно наткнулась на что-то округлое, висевшее на его поясе. Я ощутил под пальцами приятный пушок дорогого бархата, под которым ощущались твердые кругляши. Кошелек! Толпа снова качнулась, пальцы как-то сами собой сжались вокруг кошелька. Мой сосед оказался раззявой. Не знаю, как он умудрился до сих пор не потерять кошелек, но висящий на поясе мешочек оказался даже не привязан. Он будто сам собой скользнул мне в руку, а когда я наконец осознал случившееся, бывший хозяин кошелька уже не был виден за людскими спинами. Я быстро, не глядя, пересыпал монеты в карман, а опустевший бархатный мешочек отправился на пол. Я уже достаточно повидал в этой жизни, чтобы понимать, что монеты мне пришить сложно, а вот если при мне найдут кошелек… Мало ли — вдруг именно сегодня стражу заинтересует моя персона. В общем, монеты перекочевали в карман, а я, на этот раз сократив время своего пребывания в храме, стал протискиваться к выходу. Сгорая от нетерпения, чувствуя сквозь ткань буквально каждую монетку, я покинул храм, пересек площадь и вскоре скрылся в лабиринте переулков. Только тогда я решился посмотреть на свою добычу. Когда я перекладывал деньги из кошелька в карман, пальцы чувствовали, что среди добычи попадаются монеты гораздо крупнее номиналом, чем те, которые мне обычно доставались от пьяных лохов возле трактира, но там, в храме, я не бросил на них даже мимолетного взгляда. И вот… На моих ладонях поблескивало целое состояние! Пятнадцать мелких медных ногат, пять крупных сребреников… Но все мое внимание было поглощено другим: среди красноватых ногат поблескивала золотом мелкая, такая же по размеру, как медяки, монетка. Среди моей добычи оказался один саат! Затертый так, что профиль Императора был еле различим, но — золотой саат! На одну ногату можно было до отвала наесться в таверне, гораздо лучшей, чем та, возле которой мы с Червем и Черным работали. Месячная плата за квартиру, вроде той, в которой я провел свое детство, составляла четыре ногаты или половину сребреника. А саат… До сих пор я никогда даже не видел таких монет. Саат стоил пять сребреников и позволял оплатить жилье за год! В общем, учитывая, что моя обычная добыча за день редко превышала две-три ногаты, вы понимаете мои чувства в тот момент.