Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

— Держи, зарёва, муж тебе кланяется! Да ты что воешь-то? Аль мало подали?

Устинья улыбнулась через силу, принимая подарок, но из глаз её снова побежали слёзы. Цыганка пожала плечами:

— Вот ведь дурная — ей муж пирога шлёт, а она слезами заливается!

— Да не лезь ты к ней, ворона! — в сердцах сказала баба лет сорока, с некрасивым, испорченным вмятинами и рубцами лицом. — Я с этой Устиньей два дня под замком сидела. Она и ржаной-то хлеб раз в году видала! В деревне своей с голодухи лебедой пузо набивала! Вот и сомлела, как ей белого подали… А ты обувайся наконец, дура копчёная! Сил нет на пятки твои синие глядеть!

Цыганка расхохоталась, доставая из заплечной котомки казённые коты.

— И ведь через всю Москву эдак прошла, гусь лапчатый, бр-р! — передёрнула плечами тётка. — Ничего ей не делается, босявке! Вы, цыгане, заговорённые, что ль, от мороза-то?

— Не цыгане, а цыганки! — важно поправила та. И вдруг, запрокинув голову, на всю заставу запела: — А я мороза не бою-ся, на морозе спать ложу-у-ся!

Голос был такой сильный и звонкий, что на песню обернулась вся партия вместе с конвойными: даже Устинья перестала плакать и восхищённо улыбнулась. Но цыганка перестала петь так же внезапно, как и начала, и хвастливо показала сердитой тётке свою раздутую от подаяния торбу:

— Видала, сколь мне накидали за мои ножки босенькие?! То-то же! Знаю небось, что делаю, всю жизнь с людской милости живу! Закон нам такой от Бога дан!

Устинья тем временем аккуратно убрала и хлеб, и пирог за пазуху.

— Да что ж ты не ешь-то, глупая? — пожала плечами цыганка, шагая рядом с ней. — Пирог уж вовсе остыл… Ты жуй, до вечера-то долго идти!

— Не… Я потом… Я лучше оставлю! — почти испуганно отказалась Устинья. — Ведь когда ещё поесть-то придётся…

Конец её фразы утонул в звонком хохоте цыганки.

— У, глупая! — сквозь смех махала она руками. — Ты что ж думаешь, это последний раз?! Ой, ну уморила ж ты меня, изумрудная… Да тебе в каждой деревне столько же дадут! А ежели село богатое, так и втрое накидают! И на этап придём — тоже покормят! Харч хоть казённый, а сыта всяко будешь! Это тебе не у барина в лебеде пастись! Лопай, лопай, не мучься!

Устинья, однако, покосилась с недоверием:

— Да откуда тебе знать? Нешто не впервой идёшь?

— Впервой, как есть впервой, — усмехнулась цыганка. — На пару с мужем иду. Только наше дело кочевое, много чего видала. Где кандальнички прошли, нашей сестре гадалке делать нечего! Как есть пусто по хатам: всё арестантам снесли!

Устинья пожала плечами, но всё же решилась отщипнуть от белой краюшки и бережно положила кусочек в рот. Цыганка перестала улыбаться, посмотрев на неё с искренним сожалением:

— Откуда будешь-то, милая?

— Смоленской губернии.

— Батюшки! И я оттуда! — всплеснула руками цыганка. — Это надо ж — мы землячки, выходит! Что — не веришь?! Я, покуда за своего разбойника замуж не вышла, с отцовским табором по Смоленщине ездила! Вдоль и поперёк мы твою губернию искочевали! Катькой меня звать!

— А скажи, тётка Катя… — осторожно начала Устинья, но цыганка снова перебила её смехом:

— Какая тётка? Просто Катькой зови! Тебе годов-то сколько? Двадцать есть? Ну, я в матери тебе не гожусь ещё!

Шли целый день под низким серым небом, под сухой снежной крошкой: март выдался холодным. Бабы с девками ругали кандалы, которые стёрли им ноги в кровь. Все страшно устали уже к середине пути, и начальство разрешило привал. У дороги запалили костры. Арестанты столпились возле них, обогревая замёрзшие руки. Среди мужской партии образовалось кольцо, в середине которого неторопливо вещал Кержак:

— В нашем деле арестантском артель — перво-наперво! Артели легче и с начальством договариваться, и промеж себя дела решать. Опять же, майдан общий у старосты держится. Я пятый раз на каторгу иду, и ни разу без артели не обходилось. Сами видите, как в Москве живо дело обладилось! И нам с барышом, и начальству доходно! Кто до Сибири уж хаживал, тот знает!

Несколько человек солидными кивками подтвердили его речь.

— А в старосты тебя, что ль? — с недоверчивой насмешкой спросил Ефим.

Кержак в ответ сощурился ещё ехиднее:

— На што меня? Становись ты, коль хошь! Сам с ундером порешаешь, сам ему своей спиной и отвечать станешь, коли непорядок какой, аль сбегит кто…

— Нашёл дурня-то! — отмахнулся Ефим. — Ведь, поди, через одного бегают! Отвечай за них, дьяволов, да ещё…

Закончить он не успел: бывалые бродяги заржали так, что на них сердито обернулся конвойный казак:

— Чего загоготали-то, черти? И мороз ить не берёт!

— Ничего, служба, не завидуй! — отмахнулся Кержак и, отсмеявшись, пояснил: — С этапа, парень, не бегают.

— Это отчего ж? — хмыкнул Ефим. — Коли я захочу — нешто меня вот эти, с кремнёвками, догонят?

— Может, и не догонят, — серьёзно ответил Кержак. — Только сам гляди: ты сбежишь — вся партия по твоей милости далее на одной цепи вереницей пойдёт. Аж до Сибири. Никакой поблажки от начальства уж не жди. Мимо деревень в обход поведут: враз живот к спине прилипнет. Да мало ль притеснениев начальство сделать может, коли его разозлить хорошенько!

Ефим подумал, переглянулся с братом. Неуверенно кивнул.

— Согласен?.. А теперь дальше смекай. Положим вот, подорвал ты. Положим, не свезло, и взяли тебя через неделю-другую. Часто этак бывает. И в ту же партию возвернули. А люди уже вдосталь намучились из-за тебя-то! Понимай теперь, что с тобой на первом же растахе сделают! Тут и сила твоя не поможет, коли тридцать одного метелят!

Ефим невольно передёрнул плечами.

— Всё правильно, дядя Кержак, — спокойно подал голос из-за его плеча Антип. — Коль артель — значит, артель, мы согласны. По скольку с носа-то требуется?

— По три серебром прежде полагалось. И вы мне, ребята, верьте: внакладе не будем, — пообещал Кержак. — Артель — это и арестанту, и начальству выгодно. Главное — договориться уметь! Они ж тоже не звери, не первый год нашего брата в Сибирь гоняют… Тоже понимают, сколь от нас вреда быть может, ежели несправедливое учуем. Наш брат кандальник на пакости-то гораздый, никого учить не надо! Помню, раз охвицер на этапе в баню нам не дозволил… Пятьдесят, вишь, рублей за то просил. А с какой же радости платить, коли нам баню по положениям устроить обязаны? Ну, мы для виду смирились… А как в поле отошли вёрст на десять — сейчас вся партия посредь дороги улеглась и идти напрочь отказалась! Даже бабы с дитями! Охвицер бегает, орёт. Солдаты кремнёвки наставили — и чего? Всё едино не выстрелят, потому арестант — человек казённый и в него просто так тоже палить нельзя. Мы лежим не встаём, в небушко поплёвываем! Часу не пролежали, а уж охвицер сам согласился нам червонец дать, лишь бы мы поднялись и далее тронулись… У него ж — время, он нас по списку сдать на этапе должон, за задержку с него спросится! Так что ежели справедливость блюсти, то завсегда поладить можно. А какие деньги на этапе наваривают — сами в Москве видели! Кто на водку да на баб в пути не спустит — в Сибирь миллионщиком придёт!

— Больно они надобны в Сибири — миллионы-то… — проворчал Ефим, глядя на то, как в шапке Кержака исчезают их с Антипом шесть рублей. — Подтереться мне этим миллионом в руднике-то под каменюкой?

Но Кержак только пожал сутулыми плечами и усмехнулся:

— Бог не выдаст, парень. И в рудниках люди живут. Николи не знаешь, как твоя доля повернётся. Не серди Бога да начальство и живи весело.

— Вот и гляжу — довеселились уж… — сквозь зубы процедил Ефим, глядя на мелькающие в стылом воздухе снежные хлопья. На сердце у него было тяжело.

Миллионщиками они, видите ли, в Сибирь придут… А дальше-то что?! Тот же Кержак за полдня пути уже успел рассказать всем желающим о страшных рудниках на Каре и Акатуе. О тьме и сырости, о духоте, о тесных забоях, где только и места — размахнуться кайлом. О том, как страшно дрожит гора перед тем, как обрушить на головы рудничных обвал камней, и не успеешь даже перекреститься — а душа уже отлетит… И слава богу, если отлетит, а не завалит тебя, ещё живого, так, что никому не дорыться, и — умирай с голоду впотьмах… Сколько Ефим ни старался, он не мог отогнать этих мыслей.

«И пусть бы меня одного… — зло думал он, шагая вместе с отдохнувшей партией и гремя кандальными цепями. — Я один Упыриху душил. Один и Афоньку топором уходил, гадёныша… А эти что?! Антипка не помогал даже! Устька — и вовсе рядом не стояла! А идут туда ж, куда и я… Где правда-то?! А начальство так ничему и не поверило…» Ефим только с горечью усмехнулся, вспомнив, как до хрипоты орал на допросах, стараясь убедить этих дураков, что вовсе незачем всем вместе пропадать в Сибири. Какое там! Оба и слышать ничего не хотели! Устинья решительно объявила, что она ему жена и обязана идти за мужем хоть на каторгу, хоть на смерть. Антип же преспокойно сообщил следователю, что дело они с братом обделывали вдвоём.

— Чего «вдвоём», какое «вдвоём»?! Ври, да не завирайся! — выходил из себя Ефим. — Я один всё делал!

— А я сторожил. Так и запишите, ваша милость… — следовал невозмутимый ответ. — И Афоньку я топором тюкнул. Тож запишите. Я подпишусь опосля, грамотный…